Восьмой День Творения

От прямоугольника построений отделилась фигура долговязого курсанта, поджарого, точно английская гончая, и вытянуто­го в высоту, словно спичка. В преддверии ритуала его лицо посуровело, сконцентрировалось. Ни следа неопрятности, элегантность и молодецкая статность, безупречно подогнанный по фигуре густой слой полимерных волокон, заменяющих одежду, разглаженный до однородного матового блеска, с аккуратно нанесёнными под шаблон торжественными регалиями. На груди — многотрубчатый агрегат, заканчивающийся раздвоенным электродом. Слева — две шеренги одинаковых чёрных костюмов, обтягивающих выпяченные груди сокурсников. Справа — суровые осанки командиров и безучастные силуэты приглашён­ных чинуш. Сзади — аэростатический экран, крупным ракурсом транслирующий каждую взволнованную каплю пота на лице присягающего. Церемония спланирована и отрепетирована заранее, текст присяги вызубрен наизусть, и перепутать слова, которые произнесли человек сорок, нет шансов. Но рослый курсант всё равно волновался, словно невеста перед алтарём. Сделав глубокий вздох, он склонился над стендом и во всю силу недюжинных лёгких выкрикнул в микрофон: — Я, Саргон Эланк, вступая в звание лана NERA, посвящаю себя служению закону, и клянусь непримиримо бороться с его нарушителями. Во имя исполнительного нейтралитета я навсегда отрекаюсь от любых личных политических симпатий и идеологических пристрастий, если я имел таковые до принятия присяги. Я сознаю, что нарушение принципов данной клятвы несовместимо с дальнейшим пребыванием в рядах структуры NERA, — бодро рапортовал курсант, — нэран консарз идэстиг! — Нэран консарз идэстиг!* — повторил вслед за ним, словно «аминь» после молитвы, многотысячный стадион. Шесть тысяч лет человечество присягало на верность божеству, отечеству, ордену, фюреру и клялось в неизбежной ненависти к врагу. Но после глобальной ассимиляции народов территориальные интересы канули в Лету. Везде, куда хватало глаз, распростерлась монументальная громада Подземного Аркополиса**. Трёхсотметровые колонны, сияющие, словно начищенное до блеска серебро, оплетала сеть мостов и навесных магистралей, заменяя жителям небо и землю пластико-метал­лическими пролётами. Верхние фундаменты подпирали пещерный свод, усыпанный плазменными огнями, словно миллионами далёких солнц. По зеркальным бокам извивались прозрачные жилы коммуникаций, сновали насекомообразные роботы и тонули в мареве слои­стых голограмм хромированные скульптуры. Лишь на северной окраине, где горстка экологических беженцев спустилась в подземелье тридцать поколений тому назад, сохранились древние, ещё железобетонные строения. Когда человечество практически в одночасье лишилось среды обитания, которую возделывало тысячелетиями, первопроходцы не только заменили потерю сельскохозяйственных угодий биохими­ческой промышленностью, а дефицит элементов — нуклеосинтезом. Они, был убеждён курсант, построили организацию не ме­нее прочную, чей сейсмоустойчивая структура Аркополиса. Благодаря их усилиям подземный очаг не стал склепом человече­ства, а превратился в новую ойкумену. Выпускник академии развернулся на каблуках и сделал несколько шагов в направлении почётного караула. Агенты NERA не имели ритуала приветствия вышестоящих, поэтому директор Академии ограничился рукопожатием. Вокруг них завращались параболические дисплеи и зеркала, увековечивающие памятный момент в наномикронной голографии. Молодой агент опустил глаза на аэростатическую проекцию диплома. «Присуждается… соответствует квалификации… от 6 дня 21 декады 737 года Неостарты». Хотя календарём Старой Цивилизации давно никто не пользовался, но в официальных документах нет-нет, да и уточнялось, что летосчисление — неостартанское. Неискоренимая канцелярская традиция, консерватизм которой плохо поддавался лечению, даже будучи логически не осмыслен. С такой же нелогичностью жители двадцатого столетия использовали ар­тикль «от рождества христова», хотя обитали в эпоху самой грубой формы радикального атеизма. Но с прошлых эпох спрос невелик. Старая Цивилизация — рассадник мракобесия, переходный возраст человечества. Последние аккорды торжественной церемонии отзвучали, по команде раздался хлопок ручного плазменного оружия. В воз­дух ударил холодный световой разряд. Новоиспечённые агенты покидали плацдарм, смешиваясь с толпой друзей и родственни­ков. Слышались поцелуи и поздравления. Официальная часть завершилась. Начинается праздник. Зазвучала музыка, над головами гостей засверкала иллюминация, и полчища роботов, напоминающих столбик с закруглён­ным верхом, суетливо заскользили между столиками с назойливо выставленным меню. Столик недалеко от ограждения ресто­ранной платформы облюбовал лоснящийся, круглолицый субъект с зализанными назад жирными льняными волосами. Винов­ник торжества радостно поспешил навстречу. Первым делом он крепко стиснул его руку, заставив поморщиться и отдёр­нуть кисть. — Полегче, здоровяк! — засмеялся округлый субъект, — эдак можно кость сломать! … … Из шарообразной выпуклости в центре стола выскочила новая голограмма, заслонив собой панораму рукоплещущего стадиона. Молодой мужчина, длинноногий и длиннорукий, нехотя оторвал небритую щёку от скомканного подушкой вороха одежды и выключил запись. Незванное вторжение смахивало на звонок будильника, нарушавшего сладкий, приятный сон. Сонные глаза взирали на повисшее в воздухе полуобнажённое тело в узорах из светящихся татуировок и художественного шрамирования. Многообразно, затратно и некомфортно — но такова прихоть владельца. Три четверти молодых мужчин предпочитали в анимированном персонаже эротику. Анимация тряхнула шевелюрой из белых, как бумага, локонов. — Я помню, что ты просил не беспокоить, но нельзя отключить функцию коммерческих оповещений. В новой версии можно будет программировать сны… — Каника, — криво улыбнулся молодой мужчина, — твои разработчики обнаглели. Ещё раз заикнёшься о рекламе — я их к чертям пошлю, — от наведения руки одна из неактивных голограмм активизировалась и потеряла прозрачность, — Смилакс на связи? Он попытался вернуть на столешницу запись церемонии присяги, уменьшившуюся до размеров ладони и спрятавшуюся в ворохе неактивных голограмм. Но разбросанные по спальному отсеку аэростатические дисплеи наслоились друг на друга и создали непроглядную голубоватую дымку. — Нет. Он не желает говорить с искусственным интеллектом, — доложила Каника. — Он часом на толчке не сидит? — на всякий случай осведомился долговязый — Нет. — Тогда соединяй. Изображение аппетитной красотки стремительно потемнело и исчезло из поля зрения. В образовавшемся пространстве вспыхнул голографический бюст осанистого, сухопарого старика. Собеседник распрямился над столешницей. Для великанского роста она была безбожно низка, приходилось сидеть, скорчившись в три погибели. Механизм регулировки сломался, когда он пытался превзойти пределы подъёмника с помощью грубой силы. Но до покупки заказной мебели вместо стандартизированного ширпотреба руки не доходили. Чтобы предоставить место изображению звонившего, он отодвинул панораму церемонии присяги, где голографи­ческие копии людей, миниатюрные, не больше ладони ростом, воспроизводили события, произошедшие с их оригиналами. — Как жизнь? — расслабленным зевком поприветствовал долговязый — Вам также доброго утра, экева*** Эланк, — старик критически оглядел его расхристанный и заспанный вид с головы до ног. Слова не вылетали изо рта, а выходили оттуда стройными рядами и выстраивались шеренгой в воздухе. Из голограммы взирал истинный педант, у которого всё присутствовало в правиль­ной пропорции: ширина лба, густота волос, высота нашивок на рукаве, количество слов в предложении и степень недоверия к окружающим. Справа на груди поблёскивали три четырёхконечные звезды. Иерархия звёзд в NERA определялась количеством концов: трёхконечные звезды по мере достижения ими тройного экземпляра перерастали в одну четырёхконечную, три четырёхконечные — в одну шестиконечную, те же в свою очередь, утроившись, становились двенадцатиконечными бляшками. Три звезды «о четырёх главах» обозначали звание сабссэмара. — Хватит, — непочтительно отмахнулся молодой аркополец, — обращаться ко мне, как на бирке написано. Почитай уже пять лет, как не в NERA. — Экева Эланк… — Просто по имени. — Саргон… — Сар! В него впился пристальный взор впалых глазниц. — Вы засмотрите эту запись до дыр, — телеграфным слогом отчеканил осанистый и суровым взором смерил его торс, — кстати, одноразовые датчики следует удалять вместе с бронеслоем, потому что нет никакой гарантии, что при повторном напылении они будут функционировать. Хозяин отсека окинул взором систему сенсорных элементов, телеметрической амуниции, разведывательного и навигационного модулей, покрывавших торс прозрачной сетью. — А, — он отодрал отсоединившийся сегмент и швырнул на пол, — подарочек от «Панорамы». Автоматические створки распахнулись и впустили услужливое жукообразное устройство. Оно всосало мусор и бесшумно укатило вон. — Опять уволили? — недовольно догадался Смилакс. — А я и не нанимался на долгий срок. Тошниловка, — недружелюбно отозвался Эланк о предыдущем месте работы, — и за сто сорок кредитов я не собираюсь нянчиться с пьяными дебоширами. — Ваша безалаберность, — сабссэмар NERA едва снова не сорвался на «экева Эланк», но помятуя о просьбе, процедил, — Саргон, достойна удивления. За пять лет у вас были все шансы получить вторую профессию. Вместо ответа послышался едкий смешок. — Новости о Хонионе есть? — поинтересовался бывший агент. — Будут, сообщу, — сухо ответил соратник. Значит, нет новостей. Эланк оценил безупречную выправку Смилакса. Для предпенсионного возраста тот неплохо сохранился, учитывая, что в его годы обычно не встают с аэрокресла. Соратниками они стали около пяти лет назад. Сабссэмар Смилакс представился племянником Хониона и предложил сотрудничество в поисках дяди, без вести пропавшего посреди людного места, где сенсоров и датчиков больше, чем мусорных бачков. О том, что полиция NERA вовсе не собирается искать похитителей, стало понятно тогда, когда следственную бригаду сократили практически вдвое. Помощь Смилакса в частном расследовании пришлась как нельзя кстати. Он был умён, опытен и имел доступ к секретным материалам. Время от времени он преподносил ранее неизвестные подробности дядиной биографии. Иной раз настолько скандальные, что нэровская должность Хониона — пост главы по патронажу гражданской сети Субсвема — выглядела бледной тенью на фоне впечатляющего про­шлого. Племянник был порядком старше дяди, но Эланка смущал не столько сдвиг поколений, столько длительное молчание обоих друг о друге. Они предполагал, что родственники рассорились, но подтвердить догадку не удалось. От любых вопросов Смилакса отгораживала непроницаемая мина, которая служила единственным ответом на все попытки вступить с ним в беседу. — Поскольку вы самостоятельно не способны найти достойный заработок, — отчеканил Смилакс, неизменно продолжая обращаться на «вы», — я лично позаботился о подходящей вакансии. Ваш потенциальный работодатель осведомлён, что вас уволили из NERA по причине вопиющей профнепригодности. К счастью, его мало интересуют ваши способности, как агента. Ему просто нужен телохранитель. Точнее — физически подготовленный вышибала, способный обращаться с оружием. Поскольку вы махнули рукой на своё будущее, на иной вариант не стоит рассчитывать. Распекать можно было и покороче, и без убийственной критики. Упрёки справедливы, но последний раз уничижающим тоном его отчитывали в зелёные курсантские времена. Эланку меньше всего нравилось чувствовать себя новобранцем. — Адрес и время собеседования, а также некоторые подробности о вашем работодателе, я отправил на ваш коммуникатор, — продолжал Смилакс, — ради всего святого, не забудьте прочитать перед выходом. И попытайтесь хотя бы не опозориться. — Так он же ваш знакомый, разве нет? Губы старого оперативника сжались, ощерившись тонкими вертикальными морщинками. Под напором испепеляющего взора Эланк запоздало сообразил, что не следовало ляпать первое, что в голову пришло. Сам он не видел крамольного в том, чтобы озвучивать очевидное в дружеской обстановке. Но сабссэмар придерживался иного подхода. Всё, чем он занимался в жизни — от занятий спортом до ведения диалогов, понималось как высокое искусство, где каждый манёвр выверен до совершенства. Разговоры превращались в сложный психологический вальс, реакция просчитывалась на десять ходов вперёд, а сказанное невпопад раздражало так же, как музыкальному виртуозу режут слух игра, не попадающая в ноты. — Это не избавляет от необходимости проходить собеседование, — отчеканил Смилакс едва ли не по слогам. Он смерил нерадивого юнца сухим взором и отключился, не попрощавшись. Бесхозные голограммы зашевелились и поплыли в освободившуюся нишу, словно мыльные пу­зыри, на которых легонько дунули. Поджатые губы на языке Смилакса означали вымученное согласие. Эланку потребовалось время, чтобы научиться читать мимику, поскольку соратник оказался замкнут и до одури официозен. Грузный здоровяк откинулся на спинку кресла, которая жалобно заскрипела, и вернул на столешницу голограмму церемонии к моменту, на котором прервал просмотр.