В западне

Все же иногда Пруссия радовался, что Людвиг благородно взвалил на свои плечи львиную долю обязанностей, а по тому практически не бывал дома, предоставив Гилберта самому себе. Этим альбинос пользовался на всю катушку, не обращая внимания на изредка приезжающего Эдельштайна, который сам не горел желанием оставаться в этом доме больше, чем требовали обязанности и вежливость. Иногда приезжала Елизавета, и тогда мужчине переходилось срочно пересматривать свои планы в виде похода к Франциску и Антонио с парой бутылок пива, в пользу чего-то более приятного, но не менее физически тяжелого, после которого приходилось вставать рано утром, чтобы приготовить Венгрии завтрак в постель, успев направить её мысли в ином, от ремонта направлении – у него до сих пор болела шея, после того, так пришлось два часа держать Хедервари на плечах, позволяя красить потолок. Уж лучше блицкриг в постели, чем очередное: «Ой, какие милые обои, давай купим ту фиолетовую краску, она подойдет для комнаты Людвига, ведь это цвет фригидности». Итак, Гилберт остался в доме совершенно один и, абсолютно не утруждая себя проблемами гардероба, уселся перед телевизором в одних трусах, не забыв прихватить с кухни гигантский бутерброд и бутылку пива. Пусть говорят, что пить до трех часов дня не комильфо, пруссу было на это абсолютно плевать с берлинской стены. Ровно, так же как и на просьбу Германии не сорить на ковер. На экране не было ничего интересного, но у крепкого тевтона был заготовлен свой телемарафон. Послышалось жужжание задвигающегося диска, плавно переходящеё в стоны и нечленораздельную речь. Красные глаза прилипли к экрану, впитывая буквально каждое движение грудастой девушки. В таком состоянии Пруссия спокойно бы пропустил бы и грохот танковой колонны с Брагинским во главе, не то, что звук поворачивающегося ключа и приглушенные шаги. Мужчина очнулся лишь тогда, когда чьи-то прохладные руки слишком сильно обвили его шею, пригвождая к спинке дивана, а чей-то нос потерся об шею. На возбужденного Гилберта это подействовало как на подростка, которого родители застали за просмотром порно, а отпираться бесполезно. Словом, прикосновения были подобны сотне мутантов из фильмов ужасов, которые так любит Америка. - Лиз? – Байльшмидт кое-как ослабил хватку и повернул голову, чтобы увидеть… Женщину в плотном спортивном костюме, поверх которого красовался шарф в цветах национального флага. И это в жару, когда немецкие подростки тайком ныряли в фонтаны, пытаясь охладиться. Хедервари открыла свои глаза, лучащиеся внутренним светом и счастьем. По спине альбиноса пополз холодок – он боялся этого взгляда, так похожего на состояние «давай сделаем ремонт». Уж лучше маниакальная Елизавета со сковородкой в руке, или Елизавета, уставшая после заседания. От хот бы знаешь, на каком расстоянии держаться от таких. Мужчина попытался отстраниться от чудовища, принявшего облик Венгрии, но сильные руки не пускали его, наоборот, так сильно прижав к груди, что Гилберт поклялся больше никогда не смотреть ничего из коллекции Людвига. И вообще, выбросить и все фильмы Хедервари. Так спокойнее. И безопаснее. - Гил…. – протянул монстр таким знакомым голосом, буквально удушая мужчину, который недостатка кислорода вяло размахивал руками, готовясь к самой нелепой смерти. Одно дело погибнуть на поле боя, а совсем другое быть задушенным женской грудью. Стыд-то какой. – Мясо! - Венгрия заорала в самое ухо Пруссии, освобождая его из захвата, под аккомпанемент стонов, захватывая одиноко стоящий бутерброд, буквально проглотив его не пережевывая. Затем чуткий женский нос учуял запах пива, а цепкие руки потянулись к слегка запотевшей бутылке, но Гилберт был не преклонен, осушив ёмкость залпом – ему очень сильно понадобилась анестезия. - Что происходит в моём доме? – вошедший Германия выронил кипу документов, разлетевшихся по полу. Людвиг ожидал увидеть что угодно, начиная от того, что комната превратилась в бордель, футбольное поле и вытрезвитель, но ни как не ожидал увидеть Елизавету в теплом костюме, пытающуюся вырвать у Гилберта, находившегося в одних трусах, остатки пива. И, судя по тому, что Прусс был повален на диван и изображал глубокое потрясение, победа была за Хедервари. – Венгрия? – на лбу блондина вздулись вены, свидетельствующие о негодовании, однако мгновение спустя его лицо побледнело, а тело стало готовиться к бегству. Теперь-то Крауц понял, почему Байльшмидт всю жизнь боялся Елизаветы. И дело вовсе не в чугунной сковородке.