В западне

Прошло две недели, за время которых Хедервари даже не соизволила покинуть пределы гостевой комнаты. Впрочем, Венгрия и никого к себе не впускала, предпочитая одиночество в четырех стенах и небольшом санузле. По странному стечению обстоятельств, спонтанно выбранная комната имела с обителью Гилберта общую стену, так что мужчине было все прекрасно слышно: начиная от рыданий, заканчивая сопением и пыхтением. Что наводило на очень подозрительные мысли. Каждый день альбинос старался соблазнить Елизавету едой, в чем первоначально помогал Родерих. Однако «беременная» была непреклонна, и завтрак съедался прямо-таки под дверью, в надежде, что женщина выйдет наружу. Но она была непреклонна, а потому за стеной продолжали слышаться эти странные звуки. Первым сдался Эдельштайн, который решил убраться из этого сумасшедшего дома обратно к родному роялю, предварительно пожелав Гилберту удачи. А это было бы не лишним – эти две недели альбинос почти не спал по ночам, дежуря под дверью, стал меньше есть, на беду Австрии и Германии выбрасывая продукты в мусорный бак. Да и смотреть фривольные фильмы фактически бок о бок со страдающей Венгрией казалось не слишком правильно. А о ночных работах следовало только мечтать – раз уж Елизавета объявила голодовку, то маловероятно, что дверь откроется, чтобы впустить Байльшмидта с повинной. На пятнадцатый день Крауц, мирно пьющий утренний кофе застал весьма странную картину. Вроде бы, как и обычно, Пруссия направлялся к комнате Хедервари. Да вот в руках красовался отнюдь не поднос, а обыкновенный пожарный топор. - Да я готов разнести эту деревяшку к чертовой матери. Я не могу больше терпеть, если Лизхен не откроет мне дверь, я войду туда сам! – прорычал альбинос в ответ на немой вопрос брата. И угроза подействовала – щелкнул замок, и на пороге оказалась Хедервари, одетая лишь в гостевой халат, что сейчас висел на ней словно на вешалке. От «беременности» не осталось и следа: живот вновь стал плоским, но и грудь уменьшила размер. Байльшмидт застыл, не в силах оторвать глаз от этой картины, продолжая держать топор занесенным. - Гилберт! – Елизавета больше не лучилась счастьем, однако ухмылка и блеск глаз показывали, что хорошее настроение все же присутствует. – Иди сюда, мой тевтон, - она переступила за порог комнаты и схватила Байльшмидта за рубашку, что есть сил, втягивая его внутрь. Казалось, что мышечной массы стало больше. Замок вновь защелкнулся, а всеми брошенный топор упал на пол, царапая драгоценный ламинат. Возмущенный этим святотатством Людвиг в мгновение ока оказался рядом с комнатой, намереваясь стребовать объяснения. Но занесенная для удара рука так и не коснулась поверхности двери. -Иди сюда, котик! Пора выплачивать супружеский долг. Зря, что ли, я две недели худела? Сейчас закончу с тобой и пойду есть. Ну же, где мой настоящий тевтонский мужик? – Крауц понял, что мешать этим двоим не следует. Пришлось спускаться по лестнице, чувствуя запах свободы и краем уха улавливая звон разбитого стекла и звук упавшего тела. Значит сбежал. Плевать, сколько будет стоить очередной ремонт – главное счастье.