Мир несправедлив

      Страх. Он сковывает тебя, не позволяя двигаться. Ты, словно каменное изваяние, стоишь и смотришь, как гуль доедает останки твоей матери, которую ты так сильно любил. Конечно, надеясь на лучшее, можно было предположить, что там, в луже крови, не твой родной человек, но факты говорят за себя: вокруг разбросана знакомая одежда, и гуль пожирает тело на том же неприметном холмике с дубом, где и осталась мать, попросившая купить бутыль воды в ближайшем магазинчике.       С каждой минутой небо затягивалось тучами все плотнее и плотнее. Казалось, когда Хана только вошла в магазин, на небе не было ни облачка, а теперь, не более чем через пять минут, уже моросил мелкий дождь. Выбежав на дорогу, девушка чуть не угодила под колеса проезжавшей машины, но одарив водителя улыбкой и низким поклоном, уже спешила к матери. Последние пару лет мать Ханы, Мисао Кино, очень сильно болела, и вся тяжесть домашних дел легла на плечи ее дочери. Девушке приходилось выкраивать время между школой и подработкой, чтобы зайти в аптеку за нужными лекарствами, приготовить еду из небольшого списка доступных продуктов для человека с таким здоровьем, как у неё, или просто провести несколько минут с матерью наедине. Врачи не предсказывали ей долгую жизнь, и потому девушка старалась уделить каждую свободную минуту матери. Вне дома Хана вела себя мрачно и часто ходила с угрюмым лицом, но когда мама была рядом, она всегда преображалась в «веселую и жизнерадостную Хану» ради нее.       Девушка накинула капюшон толстовки на голову и съежилась. Скорее, не от холода, а от неприязни к моросящему дождю. Она считала, что дождь должен лить либо сильно, либо вообще никак. В такую погоду Хана предпочитала сидеть дома и смотреть какие-нибудь интересные сериалы или же почитать старые книги с кружкой теплого молока. Но ее мать, в отличие от нее, любила вечерние прогулки, а Хана не могла ей отказать, поэтому сегодняшним вечером они вышли на очередную прогулку подышать свежим воздухом в тихом парке. От слегка подпорченного настроения Мисао попыталась избавиться, напевая мелодию, услышанную в магазине; к тому же, грех — встречать маму с кислой миной на лице, поэтому в сторону дуба она шла, неосознанно натягивая улыбку и напевая под нос засевшую в голове песенку. Когда до него оставалось чуть менее десятка метров, хлынул самый настоящий ливень. На этот раз девушка с радостью скинула с себя капюшон и даже остановилась на мгновение, чтобы поднять голову к серо-черным тучам и поприветствовать сладкую непогоду с распростертыми руками. Дождь, падающий с неба, пронзал верхушки деревьев миллиардами тонких игл. Из недолго длящейся минуты радости ее вырвала мысль о том, что мама может простудиться под таким дождем, потому она как можно быстрее поторопилась к холмику с небольшим дубом.       …Но кроваво-красные струйки ручьев заставили ее приостановиться, медленно, но верно сменяя воодушевленный трепет на ужас. Даже сквозь громкий стук тяжелых капель об асфальт она расслышала, как ломаются кости. Она отлично помнила этот звук трескающихся костей, когда в детстве сломала руку после неудачного прыжка с качели. Хане было до жути страшно поднимать глаза к дубу, потому что она четко представляла, что именно там сейчас происходит. Буквально на днях, занимаясь подготовкой к ужину, она одним ухом услышала очередные новости о найденных человеческих телах. «Дело рук гулей» сообщил репортер с места происшествия, после чего мама сделала звук громче. Хана краем глаза наблюдала за ужасом, отражающимся в глазах матери. Винить их за то, что все, чем они могут питаться — человечина, было неправильно, по ее мнению. Для девушки главным было то, что пока эти самые гули не трогали ее семью, все было в порядке. С каждой секундой к ее ногам приливали все более бордовые волны воды, нет, крови.       Тело охватывает мелкая дрожь. Неожиданно для себя Хана, переполненная несвойственной ей яростью и ненавистью, кидает еще даже не открытую бутыль с водой прямо в гуля. Кусок пластмассы сминается и безнадежно отлетает в сторону, создавая при этом изумительную картину миллиона брызг. Она не может пошевелиться. Взгляд прикован к глазам убийцы, наполненным усмешкой и голодным безумием. Сейчас, кажется, надо плакать? Но девушка не может выдавить ни слезинки, из-за чего чувствует себя паршивее.       Это был человек. Точнее, он выглядел, как человек. Мужчина лет тридцати, чьи черты казались знакомыми, словно она уже пересекалась с ним где-то раньше. Но сейчас, когда с его подбородка капает кровь, а солидный костюм испачкан темно-бордовыми пятнами, она больше не видит в нем не только знакомого, но и человека. И гуль, к сожалению, тоже не видит в ней человека. В эту секунду перед ним стоит очередная жертва, пахнущая так, словно он голодал несколько недель и ему, наконец, удалось добраться до заветной амброзии. — Этот запах… — он на минуту закатывает глаза, ныряя в божественный аромат Ханы. Казалось, он был в нескольких метрах от девушки, и ей, может, и удалось бы убежать, но каждый миллиметр ее тела окаменел. Одно мгновение — и он уже над ней, вдавливает напрягшееся и беспомощное тело в землю. Хана смотрела прямо в глаза спятившему от ее запаха гулю. Его узкие зрачки, окантованные красной радужкой, дрожали не в состоянии сфокусировать взгляд. «Неужели человеческая плоть может так будоражить вам кровь», думала Хана. Пытаться вырваться было бесполезно. Сам по себе он был чуть ли не вдвое больше ее, да еще и с такой силой давил на запястья, что возникало чувство, что кости вот-вот треснут под его весом. Гуль провел носом от шеи до уха девушки, жадно втягивая ее аромат. — Это, наверное, была твоя мама? — насмешливо прошептал он. Его слова эхом отдавались в голове, окатывая ее ледяной водой и возвращая в реальность, где ее мамы больше нет в живых. — Кажется, придется съесть и десерт, — иронично проговорил мужчина и, облизнувшись, провел языком по щеке девушки. Она была прекрасна. Настолько прекрасна, что из горла неосознанно вырвался хриплый рык. — Хватит со мной играть! — зло выкрикнула она и со всей силы ударила коленом в его промежность, о чем потом сама пожалела. Он, как ни странно, даже не шелохнулся. — У тебя там, что, ничего нет? — несмотря на адскую боль в колене, она постаралась засмеяться ему в лицо как можно громче, хотя блестящие капельки слез все же появились на уголках глаз, но дождь скрыл их. — Вот же маленькая сучка, — в ответ она получила лишь ухмылку. Дикий взгляд, так отчаянно желавший попробовать Хану, блуждал по обнаженной шее, заставляя его захлебываться в собственной слюне. — Ты просто сводишь меня с ума. Мужчина раскрыл рот, обнажая свои зубы. Слюна капнула на лицо Ханы вперемежку с дождем, но ее она явно почувствовала — она была теплее, а через мгновение смешалась с холодными каплями.       «Сейчас, вот сейчас», думала девушка. Она зажмурилась, приготовившись к укусу, который послужит началом невыносимой боли, а через некоторое время просто оборвет ее жизнь. Он только укусит ее? Или сразу оторвет целый кусок? И как больно это будет? Хана лишь надеялась, что умрет от потери крови до того, как он начнет разрывать ее на куски за ее шуточку.       Внезапно на ее лицо брызнула теплая кровь, и тело гуля мгновенно отлетело в сторону, позволяя девушке задышать спокойно. Хана открыла глаза и повернула голову туда, куда, как она предполагала, отлетел хищник. Действительно, под деревом, в луже собственной крови, лежал тот самый, что намеревался съесть ее несколько секунд назад. — Эй, вставай, — в шуме бесконечных капель дождя по лужам темного парка раздался голос ее спасителя. Хана приняла положение сидя, когда из темноты появился парень ненамного старше ее самой. — Неужели, Голубь? В таком случае, ты опоздал. Лучше бы вообще не приходил, — отстраненно мелькнуло в голове у девушки, когда она рассматривала его.       Он шагнул навстречу ей. Черные, как смоль, волосы были зачесаны в правую сторону, а левый висок выбрит. Шея и, возможно, то, что было спрятано под черной футболкой, были в татуировках. Пирсинг украшал губу и левую бровь. Ухо было проколото в нескольких местах. Раньше она не видела, чтобы следователи по гулям расхаживали по районам в таком виде. Они всегда отличались костюмом и с чемоданом в руке, а этот выглядел, как типичный неформал. Мысль о том, что это Голубь, пришедший к ней на помощь, отлетела в ту же секунду, когда она взглянула юноше в глаза. Черный белок глаз и кроваво-красные зрачки говорили о том, что он далеко не Голубь, а тот, на кого они охотятся, гуль. С каждым его шагом внутри у девушки все сжималось. От страха? От неизвестности? Неужели он убил сородича, чтобы самому съесть ее? Но девушка не позволила ни одному мускулу на ее лице дрогнуть. Она наблюдала, как он подходит все ближе и ближе, и, по мере его приближения, поднимала голову, боясь, что если позволит себе моргнуть, он вмиг прикончит и ее. — Иди домой и больше не высовывайся в такое время, — полу-улыбаясь произнес парень, когда между ними осталось меньше полуметра.       Ни о какой благодарности в тот момент не было и мысли. Она встала и, не удостоив спасителя даже взглядом, медленно побрела в другую сторону. Подальше от гуля, подальше от парка, подальше от ужаса, подальше от крови. Хана брела по улицам, спотыкаясь. С каждым сделанным с усердием шагом храбрость покидала ее, и она начинала дрожать, словно осиновый лист. Ноги ее не слушались. Левая мешала правой, а правая — левой, и по пути домой она успела упасть несколько раз. Неформал, оказавшийся в том парке совершенно случайно, наблюдал интереснейшую сцену сопротивления. Люди, как правило, боялись гулей и их лица, когда те собирались трапезничать ими, не выражали ничего, кроме ужаса и страха. Однако эта девчонка не кричала и даже засмеялась, если слух ему не изменял. А так как тот гуль уже поел, то ее без зазрения совести можно было спасти. Он последовал за ней чисто ради интереса. Может, в его голове и мелькала мысль помочь ей, когда она падала, но он лишь останавливался в толпе и смотрел на нее. Когда после очередного падения, девушка уже не поднималась, он долго стоял и раздумывал, почему она лежит. Он же не позволил ему ее ранить. Но для самой девушки ответ был до безумного прост: смысла не было. Можно было остаться лежать там, под дождем, пока кто–нибудь не обратит на нее внимания и не спросит, все ли в порядке, а она ответит, что только что ее маму сожрал гуль, и засмеется, не веря собственным словам. И человек посчитает ее сумасшедшей и уйдет, а она продолжит лежать на холодном и мокром асфальте.       Парень остановился буквально в нескольких шагах от девушки, когда она нашла в себе силы подняться. Несфокусированный взгляд глядел на все подряд, на прохожих, торопящихся домой к семье, которой у нее теперь нет. И только благодаря памяти мышц, ей удалось добрести до квартиры. Неумело засунув ключи в скважину, Хана открыла дверь и вошла внутрь. У порога лежала коробка с новой обувью, которую мама решила оставить для более подходящего случая. Теперь, кажется, этот подходящий случай не наступит никогда. Переполненная болью и полностью осознавшая произошедшее Хана дала волю чувствам и, бросившись на кровать, зарыдала. Она кричала от невыносимого ужаса, от подавляющего страха, что в любой момент дня и ночи ее могут съесть, наконец, от горечи потери любимого человека, пока голос не охрип. Теперь, когда она лежала в кромешной темноте и тишине, ее мозг невольно прокручивал моменты случившегося. Хана отчаянно сопротивлялась, пытаясь уснуть или думать о другом, но все усилия были тщетны. Ей оставалось только заново переживать этот кошмар. «Это, наверное, была твоя мама» — эта фраза не желала покидать ее, хотела, чтобы девушка, наконец, осознала, что она теперь одна, что у нее больше никого нет. — Да, наверное, — вслух произнесла девушка и зарылась лицом в мокрую подушку. Вот, что чувствуют люди, когда гули не оставляют даже костей.