Две половины Инквизитора

      Эвелин сморгнула снег, налипший на ресницы. Небо было кристально синим, а деревья вокруг казались черными и это настораживало.       За месяцы скитаний по Большому Миру она выучила, что даже зимой, когда снег силится затмить своей белизной всё вокруг, цвета никуда не деваются. Они смешиваются и таятся, как фракции магов смешивались в глазах церкви в сплошную серую массу, но стоило присмотреться, как проступали зеленые пятна мха, красноватые, рыжие, бордовые оттенки коры…       «Черно-белый голодный лес, - покачала головой волшебница, - И что это говорит обо мне? Хотя Тень могла припасти и что похуже».       Не то чтобы обнаружить себя в плохо подогнанном сне было неприятно… Но черные-черные, похожие на вырезанные из бумаги ели означали, что тепло костра всё-таки взяло верх над упрямством, и она прямо сейчас пропускала важный разговор.       Эвелин открыла глаза. А потом, уже знакомая с трюками духов, обитавших по ту сторону завесы в этих горах, открыла глаза еще раз. Первым делом она увидела неровный черный край скамьи и собственную руку в меховой варежке, подложенную под голову. Люди сновали по лагерю туда-сюда или сидели у одного из двух костров, время от времени проверяя небольшие котлы. Котлов было много. Едва ли не больше, чем людей.       Это означало, что Триш и Эрик уже вернулись с собранным эльфийским корнем, а учитывая, что всё, росшее вокруг стоянки собрали еще в первые два дня… Эвелин подскочила и едва не свалилась с деревянного топчана, на котором лежала.       Джеверик, огромный коренастый мужчина разбойничьего вида, как раз подходивший к костру, хмыкнул и помог ей подняться.       - Я уже думал сгонять тебя, - пробурчал он, отпуская руку девушки и принимаясь раскладывать на скамье шкуры каких-то мелких зверьков.       Несмотря на внешний вид, Джеверик был магом. На самом деле, он почти успел получить старшего чародея благодаря изучению рун… Но, оказавшись на свободе, припомнил некоторые навыки из крестьянского детства и сделался добытчиком. Эвелин думала, что если бы не этот широкоплечий бородач, их путь к Убежищу был бы гораздо тяжелее. За два года далеко не все научились охотиться, чинить обувь и сворачивать палатки.       - Еще обсуждают? – поинтересовалась девушка, нервно косясь на дальний костер. Делегаты свободных магов не теряли времени даром и что-то помешивали над огнем, так что догадаться, идет речь о судьбе мира или новой партии зелья от обморожения, было невозможно.       - Пока не решили, кто остается, - пожал плечами Джеверик, уже полностью поглощенный работой. – Ты не видела скребок? Я его точно здесь оставлял…       Но Эвелин уже шагала по вытоптанному снегу к спине своего наставника.       - О, Эви, малышка, - обратился к ней пожилой маг не оборачиваясь. Девушке с самого детства ни разу не удалось застать его врасплох. Кроме самого первого случая, когда волшебнице было десять, и он поддался. – Мы как раз говорили о тебе.       Эвелин внутренне напряглась. Она очень хорошо знала, что это был за разговор, и именно потому хотела успеть вмешаться до его начала.       - Мы решили, что ты возглавишь лагерь в наше отсутствие. Если возникнут сомнения в чем-то…       - Я думаю, что буду полезнее вам на Конклаве! – выпалила Эвелин.       Помешивание зелий – одно из которых, скорей всего, было просто супом из кролика – прекратилось. Делегаты отложили свои дела, чтобы все как один с укором уставиться на нее.       Эвелин прикусила кончик языка. Она сама много раз отчитывала импульсивных магов, перечащих главным, не желающих подчиняться дисциплине и ставящих под угрозу само выживание мятежников. Но слова уже были сказаны. Оставалось только постараться убедить делегатов в своей правоте.       - Я – один из самых мощных боевых магов в лагере. Кроме того, меня отправили сопровождать вас именно потому, что я неоднократно и успешно отражала нападения храмовников. Уверена, что мой опыт будет полезен, если в Храме Священного Праха что-то пойдет не так.       - Ты собираешься спасать нас в одиночку? – поднял бровь один из мужчин у костра. Сидящая рядом с ним женщина поджала губы, но скорее пряча улыбку, чем возмущаясь. За проведенное вместе время Эвелин уже научилась читать их лица. – Против орд лириумных рыцарей, подавляющих чары, и коварных жриц?       - Эвелин, - напомнил наставник. – Как минимум трое из нас сами боевые маги. И ты же не считаешь, что я преждевременно впал в маразм и младшему поколению пришло время обводить меня вокруг ловушек за руку? Поверь, если всё повернется так, что нам потребуется твоя помощь, то шансов выбраться у нас и так не будет. А оставшимся здесь твои навыки будут как раз кстати. Ваша обязанность - поспешить на встречу Фионе и предупредить её группу. Жизни всех восставших гораздо ценнее наших.       - Нет, - упрямо качнула головой Эвелин. – Вы – сердце, нет, больше, вы – разум восстания. Что мы будем без вас делать? Плясать под дудку истериков и фанатиков? Или той же Фионы? Вы же все знаете, что о ней говорят…       - Не позволяй слухам посеять между нами раздор! - одернул девушку старик в глубоко надвинутом капюшоне. Под «Нами» он имел в виду восставших – первое и последнее серьезное разногласие привело к тому, что многие маги, вместо того чтобы взять себя в руки, ушли разбойничать во Внутренние земли. Да, разногласия были ни к месту… Улыбчивая женщина из Белого Шпиля, однако, отвела глаза и болезненно поморщилась. Она лучше других знала, какая часть слухов об оставшихся в их отсутствие за главных – правда.       - Если мне придется погибнуть, чтобы дать хотя бы одному из вас шанс уйти – я сделаю это без сожалений, - Эвелин выпятила подбородок и постаралась выглядеть спокойной и уверенной в себе. – Главным в лагере стоит оставить Джеверика. Он куда лучше ориентируется в лесу и умеет смешиваться с беженцами - это будет полезней всего при отступлении. А боевых магов и без меня останется трое!       Нет, определенно стоило поговорить с несколькими делегатами заранее. Тогда она смогла бы использовать специально подобранные для каждого аргументы, а не разводить патетику как маленькая девочка, начитавшаяся баллад. По тому, как переглядываются маги у костра, было видно, что её вспыльчивость только укрепят их первоначальное решение.       - Обещаю не обзывать храмовников и жриц словами, которые не одобрил бы мой уважаемый наставник, вытирать ноги, не кричать о заговоре, если нас попросят подождать аудиенции в маленькой запертой комнате, охраняемой десятком големов… Ну и мило улыбаться Верховной Жрице, если она на меня посмотрит.       Уставшие маги вокруг костра рассмеялись, услышав интонации, куда уместнее звучавшие бы из уст юной пустоголовой аристократки, уговаривающей взять её на великосветский прием. Эвелин тоже улыбнулась. Мило-мило. Как принцесса с книжной иллюстрации.       Маги прибыли к Убежищу тайно, на неделю раньше назначенного срока, чтобы проследить, не готовится ли западня. Теперь, когда делегаты храмовников были уже на подходе, и все они были на взводе, немного сбросить напряжение было отнюдь не лишним.       Мужчины и женщины у костра снова начали переглядываться – и даже перемигиваться – и Эвелин поняла, что это у нее всё еще есть шанс. Восставшие не отправляли на Конклав кого попало. Все, собравшиеся в лагере, были не только готовы отдать жизнь за цель, но и считались достаточно благоразумными, чтобы не сделать этого зря. Девушка очень надеялась, что мужчины и женщины, от которых зависело выживание её семьи, вспомнят, что это касается и её самой… потому что никакого благоразумия она сейчас совершенно не чувствовала.       «Если не возьмут – усыплю Дженни и пойду вместо нее, - пообещала себе Эвелин. – Мы одного роста, а под капюшоном лица не видно. Или пролезу тайком. Хоть по стенам».       Девушка знала, что это глупо, но не могла отсиживаться в безопасности – а ведь именно потому наставник хотел оставить её с другими молодыми магами в лагере! – когда её семья отправится в объятья к врагу.       Эвелин больше не была маленькой беспомощной девочкой. Она не собиралась потерять всех близких без боя. Не еще раз.

* * *

      - Подайте монетку, Ваша Светлость! – кричал закутанный в какое-то тряпьё мальчишка, кидаясь под ноги лошадям. Животные от такой наглости шарахались, а всадники принимались браниться.       - Совсем жить надоело? – лениво пробормотал Максвелл Тревелиан, объезжая и паренька, и размахивающего руками паломника на муле.       - Нет, скорее верно понял подход к торговле, - хмыкнул его спутник, Поль, натягивая уздечку и спешиваясь у коновязи.       - А что? Нищенство – то же самое, что хороший голос или же красота, а красота и талант – такой же товар, как и любой другой, - объяснил он сбитому с толку Максвеллу. Видя, что тот всё еще не понимает, потомственный торговец обвел рукой полдюжины нищих, тут и там сидящих под стенами или соорудивших навесы в простенках домов. – При такой большой конкуренции необходимо выделиться, чтобы получить хоть что-то.       Словно подтверждая его слова, хорошо одетый мужчина, за конем которого бежал великолепный мабари, звонко выругался и бросил на снег у ног мальчишки несколько монет.       Ко входу в трактир пришлось петлять. Это была последняя большая деревня на пути к Убежищу, и повозки паломников, шпионов, любопытных и торговцев, которые всех их обслуживали, перегородили единственную улицу. Максвелл чуть не наступил на край потрепанного одеяла, расстеленного между сугробами, и услышал недовольное ворчание сидящей на нем женщины. Даже проклиная его, нищенка не убирала протянутую руку.       - Лучше бы нашли работу, - поморщился Поль, пытаясь протиснуться между замершим товарищем, стеной и телегой.       Тревелиан нахмурился. Женщина у стены, равно как и половина сидящих вдоль дороги людей выглядели, мягко говоря, нездоровыми. Чем ближе они подъезжали к своей цели, тем чаще сыну благородного оствикского дома приходилось себе напоминать, что мор в Ферелдене давно закончился. Когда-то давно, больше десяти лет назад Максвелл и сам был настолько болен, что думал – превратится в порождение тьмы. Или просто умрет. Зимняя лихорадка, свирепствовавшая в обычно теплом Оствике, унесла множество жизней, включая жизни его сестры и старшего кузена. Многие до сих пор верили, что болезнь наслал Архидемон.       Молодой человек хорошо помнил, как матушка гоняла его, едва держащегося на ногах, молиться к семейному алтарю. Как почти в бреду от жара повторял за ней слова слишком длинных молитв, выпрашивая милости к себе и прощения каких-то неведомых грехов для семьи. Должно быть, родительница почти помешалась от горя и страха, ведь в какой-то момент они с отцом допустили к нему целителя из городского Круга. Родители отрицали, но Максвелл точно помнил это, потому что жар к тому времени уже спал… Создатель был милосерден – младший сын дома Тревелиан выжил, на всю жизнь запомнив две вещи: то, что якобы отвернувшийся от своих чад творец мира прислушался к его молитве, и ужас беспомощности.       До тех пор, целые десять лет жизни он не верил, что можно умереть иначе как от ран. Знал, слышал, но не понимал, как это: перестать жить просто от слабости, от того, что в твоем теле происходит что-то, что нельзя ни увидеть, ни перевязать. В отличии от всех этих людей на обочине, ему посчастливилось никогда не знать голода… Но молодой человек полагал, что пережитое им было во многом похоже.       Поэтому Максвелл еще глубже нахмурился, глядя на крепко сбитого, не толстого, но явно тоже никогда не голодавшего спутника. Знакомы они с Полем были поверхностно, как могут знать друг друга сыновья благородных господ из одного города, вращающиеся в разных кругах – благочестивом, или хотя бы благопристойном, обществе равных, и среде купцов и дешевых поэтов. Насколько Максвелл мог судить, Поль в жизни не болел ничем серьезнее похмелья и тех срамных недугов, которыми награждает Создатель своих не в меру сластолюбивых чад. Не то чтобы Поль ему не нравился – он был весел, не навязчив, доброжелательно давал советы впервые отправившемуся в такую даль спутнику… Просто они были слишком разными.       Максвелл знал, что отповедь «Не тебе судить, ты никогда не бывал так слаб!» прозвучит по-детски, и потому просто попенял:       - Долг благородных людей вести простолюдинов, а не укорять нуждающихся, так всегда говорит Преподобная Мать.       - Создатель то, Преподобная Мать это… - закатил глаза Поль, - Иногда вы, Тревелианы, бываете такими скучными. Наверное, даже совершив очередной легендарный военный подвиг, твои предки поджимали губы и уныло вздыхали, что на полнолуние создатель не велит вышибать врага из седла. Не перепей ты позавчера того позолоченного шевалье, я бы решил, что вы вообще не умеете веселиться!       На мгновение молодой человек прервался, выудив из своего мешка початую колбасу, замотанную в тряпицу, и вручив её нищенке. Максвелл с удивлением проводил взглядом остаток их завтрака – и предполагаемую часть ужина – растворившуюся в грязном рукаве.       - Если у тебя просят еды, никогда не давай денег - пропьют или проиграют, - пожал плечами Поль, моментально забывая о нищенке. Максвелл тут же ощутил укол стыда за невысказанные обвинения.       – Ты ведь не так прост, да? – подмигнул спутник Тревелиану. – Например, когда мы только сошли на берег, и ты вступился за девицу в доках? А потом даже не начал читать ей мораль! Я так удивился… В последний раз меня так поражало то, что Джустиния сумела уговорить храмовников и магов приехать на этот Конклав!       - Я не Создатель, чтобы видеть каждого насквозь и иметь право судить! – раздраженно пожал плечами Максвелл. Вообще-то право судить имел каждый человек, но тихо, про себя, а не поучая всех и каждого на своём пути, подобно немытым полубезумным фанатикам, шатающимся по храмовой площади и хватающим людей за рукава. – Девица сама знала, как рискует, выбирая такое ремесло… Но ты правда думаешь, что ей тогда не хватало именно проповеди от огромного незнакомца с мечом?       - Ага, - щелкнул пальцами Поль. – Вот мы и выяснили в чем дело! Стоит появиться даме в беде – желательно хорошо сложенной и не обремененной одеждой даме, - и ты готов забыть о нравоучениях.       Сказано это было с такой заразительной улыбкой, что Максвелл тоже невольно рассмеялся.       - Не обижайся, о мой единственный земляк в этих негостеприимных землях, - с театральной напыщенностью провозгласил Поль, покупая им обоим пива и падая за отвоеванный угол трактирного стола. – Я просто пытаюсь понять, кто же ты. Выскочкам вроде меня, чьи семьи получили титул благодаря успехам наших кораблей, древние фамилии, вроде твоей, кажутся загадками. Не ваша крепкая вера, нет – я и сам верный андрастианин, - а то, как вы развлекаетесь, когда буквально всё вокруг - ужасный греховный соблазн, не больше не меньше!.. Или как это там сформулировала наша Владычица Церкви?       - Никому не говори, - заговорщицки прошептал Максвелл перегибаясь через стол к нему и с наигранным опасением оглядываясь по сторонам, - Это страшная тайна, но Песнь Света ни словом не запрещает людям получать от жизни удовольствие! А все, кто скажет тебе обратное, - зануды и еретики!       - Так вот он в чем, ужасный заговор жриц! – рассмеялся Поль, хлопнув по ноге ладонью. – Так и знал, что они от нас что-то скрывают!       Тревелиан ухмыльнулся и отхлебнул жидкости, которую дома не пустили бы дальше комнат для слуг. В конце концов, своё главное назначение - развязать язык и сделать интересным любой разговор - ужасное пиво выполнило отлично, и следующий час молодые люди провели, обсуждая сильные и слабые стороны современного андрастианства. Максвелл считал свои аргументы о том, что большинство людей просто не понимают Песнь Света и потому только изображают добропорядочность, очень сильными. Разве настоящая проблема была не в нехватке хороших проповедников и не в том, что жрицы были больше заинтересованы борьбой за власть, а не своими обязанностями? Преподобная Мать, приставленная к нему и старшим братьям родителями, считала своим долгом перед Создателем толкование Песни так, чтобы понять и проникнуться её важностью могли все. Любовь этой женщины к Создателю и его детям могла согревать в холод и разгонять ночную тьму. Она как лето от зимы отличалась от мрачных, пресыщенных жизнью служительниц, встреченных молодыми людьми на пути из Оствика. В глазах тех усталость от монотонной работы мешалась с раздражением от того, что прихожане не желают поступать разумно.       Максвелл заслуженно гордился тем, что был приучен размышлять над Песней, а не бездумно цитировать отрывки, выискивая поверхностные параллели с ситуациями. Поль же отвечал на это тем, что у большинства людей просто нет – и никогда не будет – времени, чтобы тратить дни и месяцы на вдумчивые обсуждения священных текстов. Тревелиан с неохотой признал, что никогда не задумывался о том, чем заняты дети ремесленников и крестьян – следовало догадаться, что они не просто бесцельно бродят, а заботятся о доме и малышах вместо родителей или даже зарабатывают деньги! – но настаивал на том, что начатые Джустинией реформы церковных школ пошли бы всем на пользу. Поль согласился, что, вопреки недовольству родителей, это сослужило бы семьям пользу в долгосрочной перспективе. И тут же – очень коварно, хоть и ожидаемо, - переключился на симпатию Верховной Жрицы к магам.       - Ты тоже скажешь, что Её Святейшество тронулась умом в попытке облагодетельствовать вообще всех? – спросил он, и Максвелл разве что не застонал в голос. Этот вопрос обсуждали на каждом приеме, охоте или праздничном вечере, где собиралось больше пяти человек. Мнения колебались от «великим людям простительны маленькие странности» до «это происки Тевинтера». Тревелиан знал эти мнения и аргументы за ними наизусть. Честное слово, от безумных теорий у него уже начинала болеть голова.       - После трагедии в Киркволле многие в торговых рядах считают, что всех магов стоит казнить сразу после обнаружения способностей, слыхал? Просто во избежание. Кое-кто из сестер церкви им поддакивает. Мол: нет человека – и грехов не будет, так что для души полезнее. А ты как считаешь? – поинтересовался спутник, явно рассчитывая услышать в ответ что-то интересное. От Максвелла не укрылось, что собственной позиции Поль не озвучил.       - Нет, наша семья, как и прежде, полагает, что восприимчивость магов к демоническим соблазнам не позволяет считать их полноценными и заслуживающими доверия, - устало процитировал Тревелиан ответ, который его отец, его старшие братья и он сам давали послам, заговорщикам и якобы праздно интересующимся собутыльникам уже третий год. - Но они - дети Создателя, а значит, не должны умирать за преступления, которых пока не совершили. Долг каждого благородного человека и андрастианина – оградить людей от возможного зла, отправив мага под надежный присмотр, где тому будет предоставлена возможность прожить дарованную Создателем жизнь, не нанеся вреда окружающим. Ух! Если ты хотел услышать именно это – мог спросить еще на корабле. Отец снабдил меня заверенным всеми печатями документом, где написано то же самое, только с завитушками. На случай, если кого-то из прибывших на Конклав слишком заинтересует позиция нашего дома.       Поль рассмеялся и несколько раз хлопнул в ладоши, то ли признавая, что его раскусили, то ли забавляясь подозрениями собеседника. В любом случае Максвелл запретил себе сильнее напиваться в его присутствии.       Ближе к ночи преподносящий всё новые сюрпризы спутник позволил Тревелиану спокойно помолиться за успех путешествия, благополучие семьи и исход Конклава. Сам же даже не глянул на повешенный над кроватью круг солнца и завалившись читать при свече. Судя по яркой обложке - одну из тех скандальных книжонок, которыми просто бредили дамы высшего общества и горожане. Обнаружив точно такой же том «Чего-то там в Верхнем Городе» дядюшка выпорол его кузину Эллис. Сам Максвелл пристрастия к дешевому чтиву не разделял, тем более, что автор этой писанины, по слухам, был гномом, а значит, наемником или одним из разбойников, торгующих лириумом. Тревелиан слышал, что на поверхность подземный народ выбрасывает только изгоев своего общества.       Кроме того, этот конкретный писателишка угнездился и процветал в Киркволле – не удивительно, что именно там и начались все беды. Приличные люди никогда не пустили бы такие вещи как книгоиздание и контроль над магами на самотёк. И если насчет возвращения храмовников в лоно Церкви и усмирения всех восставших магов еще можно было молиться, то просить вернуть людям хороший вкус Максвелл не решился. Это было бы почище возвращения в мир живых Андрасте. Пришлось ограничить просьбой вразумить непутёвого, но совсем не плохого соотечественника.