Две половины Инквизитора

       В первый день отряд Вестницы прошел совсем немного. На этот раз это была не маленькая группа, а целый военный отряд, который лично вел сэр Каллен. Командир заявил, что Инквизиция не может себе позволить потерять еще и её.        Эвелин и сама не слишком сопротивлялась – хоть и старалась делать вид, что ей совсем не страшно. Желание спасти Максвелла и злость на надутых индюков, засевших в Теринфале, придавали сил, но страх и гнев были плохими помощниками и еще худшими защитниками. Они начинали шептать по ночам. Пока на ее стороне были воины из плоти и крови, волшебница точно знала, что сможет справиться без помощи с той стороны Завесы.       Перед смотрящими на нее с надеждой солдатами она не могла расклеиться – чтобы они не поддались собственным демонам. Так это работало во время восстания, с её собратьями чародеями. Так это, удивительное дело, работало и теперь – с мечниками и лучниками, даже с прячущими ядовитые клинки подручными Лелианы. Кем бы они ни стали друг другу, когда с Брешью будет покончено, – сейчас все они были товарищами и старались не подвести друг друга.       С собой Эвелин, кроме старых – а ведь не прошло и полгода, как она их повстречала! - боевых товарищей, взяла вернувшихся из Редклифа гонцов и усмиренного Амелла. Минева наговорила кучу малопонятной ерунды, а разобраться в трюках магистра было необходимо.       Уже на следующий день отряд наверстал упущенное, а жизнь на привалах вернулась к обычной походной рутине. На второй день разведчики обогнали отряд почти на полдня, и с тех пор неизменно радостно докладывали, что дорога чиста, а на заставах запасен корм для лошадей. На подъезде к Перекрестку дозорные расслабились настолько – Инквизиция была в своих землях! – что пропустили появление мрачной процессии. Кассандра, Варрик, Сэра и оказавшийся совершенно бесполезным кунарийский шпион решили, что нет толку стеречь стойло сбежавшей лошади, и прямиком от обгорелых стен Редклифа отправились навстречу Эвелин и Каллену. Ехали они молча, понуро глядя поверх лошадиных ушей и выглядели так, словно сотни демонов отчаянья маршировали за ними по пятам.       Искательница Пентагаст даже ссутулилась – что не так-то просто проделать, не снимая доспехов. Раззявившего рот при их приближении дозорного она одарила холодным брезгливым взглядом – как уже успевшего остыть покойника. Зато Железный бык, едва освободив коня от своей туши, обрушил на несчастного лавину проклятий. Заступаться за солдата примчался командир Каллен – который, пожалуй, и сам был не прочь покарать нерадивость. Кунари попытался было упрекнуть в провале дозорного отсутствие дисциплины и Каллена лично, на что тот оскалился, вдохнул поглубже… но вдруг махнул рукой, плюнул Железному быку под ноги и вернулся к офицерскому костру.       Эвелин, наблюдавшая за встречей из-за спин куда более бдительных охранников, с облегчением вздохнула. Командир явно хотел припомнить «телохранителю» о его провале, но не стал делать этого перед солдатами. Ей же разборки воинов были малоинтересны. Раздражение от рева и бряцанья оружием меркло на фоне осознания, что её товарищи вернулись живыми.       Эвелин никогда бы не подумала, что обрадуется встрече с Искателем истины, но Кассандре радовалась не меньше, чем обнаружив среди беженцев Энн. Девушка не призналась бы даже самой себе, что боится терять товарищей из виду – но демоны, так и охотившиеся на нее в Убежище, успели ткнуть в лицо и этой слабостью.       Видеть Варрика и Сэру живыми тоже было приятно – но… Командир Каллен и его воинство выглядели внушительно, однако их надежность оставалась теоретической. Рядом же с Кассандрой Эвелин чувствовала себя как под защитным куполом.       - Я не должна была терять его из виду, - волшебница даже не удивилась, что оставшись с нею наедине, Кассандра впала в самобичевание. – Мой долг был – защищать Вестника, а не наводить порядок в чужом лагере. Его исчезновение - полностью моя вина!       Винила себя Искательница в гибели мира – никак не меньше. Это легко читалось по запавшим, потемневшим глазам, по искусанным губам, по судорожно сжимающимся кулакам со сбитыми костяшками. Второй раз ей доверили жизнь самого важного в мире человека – и она всех подвела. Без Максвелла Тревелиана они могли никогда не закрыть Брешь…       Эвелин подумала, что кого угодно другого на месте Кассандры она возненавидела бы – но если что-то оказалось не под силу идеальной Искательнице, если этот безумный мир их всех переиграл – значит, никто лучше бы не справился. Поэтому Эвелин пробормотала: «Ох, заткнись» и крепко обняла Кассандру.       Та была выше, а доспехи и вовсе превращали её в великаншу. Лоб уперся в острый подбородок воительницы, а щека Эвелин оказалась прижата к металлу нагрудника. Но она всё равно не выпускала единственного человека, который переживал за Макса так же остро, как она. Девушка впилась пальцами в измятый дорожный плащ Искательницы и забормотала, что драконы непредсказуемы, как погода, и что предвидеть произошедшее был не в силах никто. Что все они, - и Кассандра, и Максвелл, и Сэра, - могли погибнуть в пожаре, просто заблудившись в дыму. Что Солас уверен, что её брат жив… Кажется, под конец суровая воительница немного расслабилась, и даже оперлась на нее. А может, это у самой Эвелин затекли руки – она не была уверена.

***

      Максвелл был зеленым. И смотрел на себя изнутри и снаружи одновременно. Это длилось всего миг, пока юноша не посмотрел себе в глаза… и вспышка едва не выжгла их.       Он хотел закричать, но для крика не было дыханья. Максвелл прижал руки ко рту, борясь с рвотой – и оказалось, что до сих пор он прижимал ладонь к глазам. Ладонь с застрявшим в плоти разрывом, от того и бил в глаза жуткий зеленый свет.       Сперва Максвеллу показалось, что он откатился в тень крепостной стены. Но в незакрытые броней руки упирались раскрошенные, почерневшие камни, а приютившая его стена оказалась низкой и какой-то щербатой.       - Ох… - простонал тевинтерский маг, альтус Павус, и Максвелл едва не вывернул шею, пытаясь его рассмотреть. С брезгливостью облитого помоями кота, чародей поднимался с земли. – Напомните мне никогда не злить вашего кунари.       - Если вы не изучили урок до сих пор, моя помощь вам уже не поможет, - обычно Максвелл не рисковал шутить в ответ незнакомцам, но сейчас чувствовал себя слишком живым, чтобы сдерживаться.       Тевинтерец усмехнулся, показывая ослепительно белые зубы, и принялся оглядываться. Максвелл поспешил последовать его примеру.       - Где это мы? – так и не смог понять он. С одной стороны над ними нависали поросшие лесом горы. Не было видно ни лагеря, ни громадины Редклифского замка, ни дракона. Хотя за последнее Максвелл был скорее благодарен.       Руины, в которые их занесла зеленая вспышка, немного походили на старую усадьбу в Срединных землях, но были гораздо, гораздо больше. Сразу вспомнились вскользь слышанные байки магов в Убежище – об эльфийских артефактах, которые позволяли своим владельцам перемещаться в один миг на огромные расстояния. Мог ли один из таких артефактов быть у магистра?..       - Неправильный вопрос, - обычно легкомысленный голос тевинтерца зазвенел от напряжения. – Правильный вопрос: «когда мы?!»       Маг вскинул руки, и Максвелл невольно обнажил меч – не против Павуса, тот стоял к нему вполоборота, почти спиной - против замеченного тем противника. Но маг просто поводил ладонями с отставленными большими пальцами и прикрыл один глаз, враз сделавшись похож на прокладывающего путь по звездам моряка.       - Мы всё еще возле Редклифа. У того, что от него осталось, - Павус кивнул в сторону гор. – Вот на этот пик выходило окно в башне, где меня разместили. Его ни с чем не спутаешь… даже если все остальные горы спятили.       Максвелл не стал переспрашивать. Он даже моментально забыл о загадочных «когда мы?» мага. Потому что горы двигались. Вразнобой поднимались и опускались, в зеленых волнах леса. Еще миг назад далекие – в дне конного перехода, не меньше, они вдруг показались нависшими над его головой челюстями великана.       -Создатель! Да что же это… - выдохнул он, вцепляясь в рукоять меча. И услышал за щербатой стеной звук удара стали о сталь.       Захотелось броситься туда, просто чтобы убедиться – они с тевинтерцем не единственные живые люди в этом безумном месте. Но осторожность взяла своё, и вместо этого он подтянулся и заглянул через край стены.       В лабиринте руин сражались женщина в доспехах с эмблемой Инквизиции на груди и двое, вышедшие прямиком из ночного кошмара. Големы из красного, словно сочащегося кровью кристалла, наспех закованные в исковерканные, изуродованные части брони. Еще один голем, разбитый в мелкую пыль выше пояса, лежал поодаль. Погребя под собой два изрубленных, еще кровоточащих тела.       - За Вестника и Инквизитора! – прокричала женщина, отбивая мечом удар заостренного обломка в руке одного чудовища и отводя щитом похожую на клешню лапу другого. – За Инквизицию!       - За Инквизицию! – прокричал в ответ кто-то, Максвеллу невидимый.       Максвелл разжал пальцы и приземлился на траву. «Камни все в копоти, но на руках не осталось ни пятнышка», - автоматически подметил он и нахмурился.       - Как раз собирался сказать, что бросаться в незнакомом месте в непонятную драку только потому, что кто-то выдает себя за ваших союзников – не лучшая идея… Но вы, кажется, и сами так считаете, - альтус Павус никуда залазить не стал, а просто дошел до ближайшего пролома и выглянул.       Максвелл нахмурился еще сильнее и подтащил мага за рукав к себе.       - Мы в Тени?       - Нет, - в подтверждение своих слов Дориан воздел руки к небесам. Но не слишком высоко – чтобы не увидели из-за стены. – Мы переместились во времени, я же рассказывал, как мой бывший учитель заполучил себе восставших магов? Если этот замок раньше не разрушали, то мы, наверняка, в будущем.       - И в будущем горы движутся?! – Максвелл обвинительно ткнул пальцем в сторону скалисто-зеленого безобразия. Смотреть в ту сторону он не мог – желудок тут же начинал завязываться в узел, а ноги отнимались. Он был воином – он мог справиться с существом из плоти и крови и даже с демоном. Но как прикажете воевать с горами?       Лязг металла сделался чаще, а голос воительницы громче. Шум боя приблизился. Максвелл не мог больше сдерживаться – с одной стороны на него наступало безумие, а с другой долг призывал помочь члену Инквизиции.       - Это будущее, - повторил тевинтерец, ожидая какой-то реакции. Но, так ничего и не дождавшись, закатил глаза и перехватил свой посох для битвы. – Кто знает, что здесь творится?       И ловко отскочил в сторону, когда через пролом в стене промчался незнакомый, покрытый краской кунари, преследуемый парой солдат в вычурных черных доспехах. Гигант развернулся с прытью, которую сложно было заподозрить, и один из солдат упал с кинжалом, торчащим в прорези шлема. Другой увернулся и без изысков, словно рубя дерево, ударил кунари мечом по занесенной руке. Каким-то чудом гигант увернулся, и удар пришелся в окрашенное плечо. Крови не было, но кунари взвыл от боли и рухнул на колено.       Максвелл замахнулся, собираясь бесчестно ударить еще не заметившего его воина в черном – он наконец сообразил, что люди в таких же доспехах маячили на стене, за спиной магистра. Но, прежде чем он успел сделать последний шаг, в шею и бока его врага вонзились стрелы. Тот зашатался, как от ударов кувалдой.       - Это Инквизиция! Сложите оружие или умрите! – крикнул незнакомый голос. Максввелл кожей почувствовал, что невидимый лучник целится уже в него. Он осторожно развел руки в стороны, демонстрируя мирные намеренья, но меч не бросил. И тут же новый голос вскрикнул:       - Создатель, это же он! Это он!       Ощущение угрозы пропало, и Максвелл рискнул обернуться. С щербатой стены на него во все глаза смотрели двое лучников в потрепанной броне. Их третий товарищ рухнул на колени, воздев руки к небу.       - Свершилось! Спасибо, Создатель! Свершилось! – вопил он. Даже незнакомый кунари попытался подняться, вглядываясь в лицо Максвелла с непонятным, отчаянным восхищением.       - Вестник, - он склонил рогатую голову. – Вы всё-таки появились.       И крикнул лучникам:       - Бегите за капитаном!       Максвелл всё еще не понимал, что происходит, когда к нему бросилась уже виденная раньше воительница. Она сорвала шлем, и на него уставилось уставшее, изуродованное рубцами ожогов лицо Белинды Дароу. Под глазами бывшей храмовницы залегли тени, но сами глаза светились от счастья.       - Лорд Вестник! – выдохнула она, как молитву. - Наконец-то вы прибыли!       - Сэра Белинда, что происходит? – обычно Максвелл мечтал бы, чтобы женщины смотрели на него так, но сейчас ему захотелось встряхнуть Белинду.       Приказной тон сработал. Сэра Дарроу вздрогнула, отдала честь и снова стала похожа на воина, а не приходскую фанатичку.       - Вас не было два года, мой лорд! – отрапортовала она. – Когда вы исчезли, Инквизитор… Леди Вестница собрала силы и взяла Редклиф штурмом.       Павус за плечом пробормотал: «Два года! Что вы наделали, Алексиус?!».

* * *

      Миновав Перекресток, отряд шел уже не так быстро. Сэр Каллен то и дело отсылал большие группы прочесывать лес и горы – опасался засад венатори. Разведчики теперь обгоняли отряд на полный день, а многие воины спали, просто ослабив ремни на доспехах. Отблеск страха, всегда покидавший глаза солдат вдалеке от гор и Бреши, на этот раз и не думал меркнуть. Эвелин припомнила баллады и обязала всех, кроме дозорных, собираться на вечернюю молитву. Жриц они с собой, разумеется, не везли, и похожие на речи перед боем молитвы провозглашала Кассандра.       У Искательницы оказался очень своеобразный подход к проповедям. И это к лучшему – ведь среди слушателей были маги, эльфы и даже гномы. Кассандра говорила о силе внутри каждого, о поддержке ближних, о честности, об ответственности перед собой и Создателем, о благодарности за каждый прожитый миг. О том, что Создатель хоть и покинул мир – не создал бы его, если бы не любил. И что каждый рожденный – его творение, достойное уважения уже за это… Слушать Кассандру было приятно. Эвелин невольно задумалась, не так ли речи жрецов звучали во времена императора Драккона, когда жрицам еще приходилось самим идти к своей пастве, отбиваясь от разбойников, диких зверей и работорговцев, чтобы нести Песнь Света.       Даже жуликоватый гном, долиец и усмиренный слушали Кассандру с таким видом, словно её слова находили в них отклик. Хотя с Амелла сталось бы подражать окружающим, просто чтобы избежать конфликтов.       Молитва закончилась. Сэр Каллен подал немного осипшей Кассандре флягу с вином, к которой потом приложились почти все бывшие храмовники – словно это было каким-то тайным обрядом. Долиец достал выменянную на Перекрестке лютню, повозился со струнами и тихо запел на непонятном языке. Сытые и еще не отошедшие от воззваний Искательницы солдаты не стали его прогонять. Только один вяло возмутился:       - А откуда нам знать, о чем эта лесная собака поет, если все слова не по-людски? – дураков, прилюдно называющих эльфов остроухими, в Инквизиции не осталось, но для большего пришлось бы запретить людям говорить вообще. - Может, мы с ним тут сидим, рты пораскрывав, а он нас оскорбляет?       Пара его соседей что-то забормотали, но больше для виду. Чтобы никто не решил, будто они наслаждаются песней какого-то язычника.       Эвелин уже думала было попросить эльфа петь громче – тем более, что непонятная песня ей действительно нравилась. Но тут долиец, не замолкая, слегка подмигнул усмиренному, который сидел вдали от общих костров, и тот в тон песне тихо заговорил:       - Даже храброе сердце пропускает удар, скованное льдом… Даже кровь влюбленных застывает в холодную зиму… Но кричат упрямые птицы… И слезы уходящей зимы капают с ветвей на дремлющую землю…       - Понятно, про времена года песенка, - поежился солдат. Будто с ним покойник заговорил. – Хватит переводить. Просто заткнись, ясно?

* * *

      Сэр Каллен отвлекся на перепалку у костра, но уже через миг выкинул её из головы. Долиец и усмиренный были двумя постоянными очагами беспокойства. О, сами они ничего странного не делали – но их инаковость раздражала солдат. Усмирённого побаивались все – кроме тех, кто в первые дни похода пытался его «расшевелить». Сперва Амелл не реагировал никак. А потом заявился лично к Каллену и доложил, что неуместные поступки солдат отвлекают его от порученных исследований. Командира не покидало подозрение, что слишком умный усмиренный специально подгадал момент, когда леди Вестница оказалась рядом.       Долиец был еще большей бедой. Если бывшие фермеры привыкли к вооруженному эльфу быстро – работа на земле, на виду друг у друга, уравнивала людей и эльфов лучше всех законов орлесианской императрицы, - то горожане никак не могли смириться с бесстрашной наглостью Корифа. А тот, словно не чувствуя удивления и враждебности, пытался общаться со всеми.       Сэр Каллен поковырялся в миске с кашей – слюна сегодня особенно горчила от выданного в дорогу зелья, и глотать не хотелось совершенно. У соседнего костра с сосредоточенным видом копался в котелке Дьюти – его личная головная боль. Вот у кого проблем с аппетитом точно не было! Только усвоенная с детства бережливость заставила Каллена прикончить свою порцию. После чего он с чистой совестью уполз подальше от костров. На самую окраину лагеря – огонь ослеплял, а от пляшущих теней мутило.       В чем хорошо было быть командиром – не нужно было ни перед кем отчитываться. Солдаты наверняка следили за каждым его шагом – но даже бывшие братья по ордену с расспросами не лезли. Не хватало еще, чтобы они привлекли к его состоянию внимание леди Вестницы!       - Привет, командир! – пропел ему на ухо долиец.       Тварь успела закончить песенку и шлялась по лагерю в поисках очередной жертвы.       Каллен скривился. Официально эльф подчинялся Лелиане, а Жозефина разве что плешь ему не проела, подчеркивая как полезны связи этого Корифа с дикарями. У него же не было на проклятого долийца никаких средств воздействия!       - Выглядите потасканным, - сообщил Кориф, умостившись рядом. – Это не дело, когда командир плохо ест и плохо спит! Голодный и уставший воин – плохой воин, а командир и подавно. Вам стоит обратиться к старейшине Вивьен или хотя бы Соласу.       Каллен допускал, что эльф его уважает – на марше он подчинялся командам вместе со всеми. Но понятия армии у долийцев не было - это Каллен понял во время Мора, когда дикари явились выполнить договор. Кориф подчинялся ему, как старшему охотнику, как главному воину клана… а в кланах все присматривали друг за другом.       Каллен скосил глаза на ближнюю, не разрисованную половину лица эльфа. Вечерние тени сгладили его черты, сделав совсем юным – но Каллен уже знал, что Кориф старше его самого.       - Я в порядке, - попытался отмахнуться он.       - Как знаешь. Командир, - проклятый долиец выделил голосом его звание. Он снова взялся за лютню, но играть не стал. Повозившись со струнами и какими-то гвоздиками в верхней части инструмента Кориф поинтересовался: – А что, сложно быть храмовником?       Каллен растерялся так, что даже не смог прогнать наглеца.       - Сложно было одним из них стать, да? Ты с детства готовился? Ваш «орден» - это ведь что-то вроде большого клана? В этом «ордене» всех обучать берутся, или сначала какое-то испытание пройти надо?       - О, Создатель! – командир не выдержал, и ударил по земле рядом с настырным долийцем. – Заткнешься ты когда-нибудь или нет?! Орден – это не твоё дело!       Уклонившись от удара, эльф припал к земле и изготовился к броску, как мабари. Татуировка и оскал мигом превратили его лицо в гримасу демона… А в лагере, всего в полусотне шагов, никто даже не забеспокоился. Солдаты всё с таким же упорством игнорировали само существование язычника.       - Я ведь не просто так спрашиваю, - спокойный, вкрадчивый тон долийца совершенно не вязался с гримасой. Каллен невольно сглотнул, впервые подумав, что напряжение весь поход копилось не только у него.       - У нас в горах и лесах храмовников нет, – протянул Кориф, плюхаясь перед Калленом разве что не на брюхо. Оскал он спрятал, как уличный грабитель – нож при виде стражи. – Маги есть – а храмовников нет, понимаешь? Вот и приходится выгонять детишек. Я за сестренкой как мог присматривал, пока её Первой не назначили, но всё равно беспокоился. Вдруг что – я её только добить и смогу, - он поводил пальцами, изображая магические пасы. – Видели Миневу? Такая хорошая девочка – много пользы принесла бы любому клану. А у вас, шемлен, всю жизнь будет бумажки переписывать. Вот славно было бы, научись и мы за магами присматривать. Не как вы, а по нормальному. Чтобы деток больше не прогонять.       Каллен подумал, что ослышался.       - Орден никогда не стал бы обучать долийцев! – озвучил он очевидную истину.       - Это почему вдруг? – Кориф как-то совсем неправдоподобно удивился. Даже тени гнева не мелькнуло по его лицу. Вот что значило - дипломат! И плевать, что в заплатанных штанах и чужой куртке.       - Это таинство Церкви… - начал Каллен. А потом вспомнил, что Лорд-командующий, а с ним и всех храмовники, от церкви отложились.       - Там не обучают эльфов, - новый ответ был так плох, что Каллен тут же пожалел, что не родился немым, но дипломат в Корифе снова победил эльфа. По крайней мере, наяву. Ночью же Каллен ворочался в объятьях кошмаров, где раззявы-дозорные снова смотрели куда угодно, но не на дикаря-язычника.       * * *       - Магистра Алексиуса удалось захватить живым, - рассказывала сэра Дарроу. – Тогда-то мы все и узнали, что с вами произошло.       - Что было потом? – Максвелл хотел бы забиться куда-нибудь подальше от движущихся гор, чтобы просто осознать услышанное, но в происходящем нужно было разобраться немедленно. И он предчувствовал, что ответ нему не понравится.       - Всё было... плохо, - воительница отвела глаза. - И еще хуже. Брешь расширилась, Леди Инквизитор не смогла удержать её в одиночку, - она указала рукой на горы, и Максвелл вдруг понял – ему не казалось, небо действительно было зеленым. Если это всё еще было небо.       - Поэтому нам нужно как можно скорее уходить, мой лорд, – сэра Дарроу снова прижала кулак к нагруднику. - Приближаться к тому, что осталось от Морозных гор, небезопасно.       - Тогда что здесь делаете вы? – с подозрением спросил Павус.       - Конечно же, встречаем вас! – глаза сэры Дарроу распахнулись, выдавая, каким нелепым ей кажется вопрос. – Нашим магам удалось вычислить, когда именно вы вернетесь. К сожалению, прислужникам Корифея тоже стало это известно. А теперь уходим, лорд Вестник. Уходим отсюда скорее!       Следуя за сэрой Дарроу, окруженные её отрядом, Максвелл и тевинтерский маг обогнули руины Редклифа. На языке у Максвелла крутилось множество вопросов, начиная с того, кто такой «Корифей» и судьбы его семьи, заканчивая тем, как много людей погибло при расширении Бреши, но он сдерживался. Колышущиеся без всякого ритма горы пугали его так, как не пугал даже дракон, всё его естество приказывало убираться подальше.       Пробираясь среди руин вслед за Дарроу, Максвелл отметил, что внешних стен у города по сути не осталось, а мостовые и целые дома будто расплавились. От деревянных домов – Редклиф просто не мог быть настолько богат, чтобы все строили из камня, – не осталось даже остовов. И снова повсюду он замечал черную копоть. Казалось, даже трава стремилась держаться от нее подальше – но сэра Дарроу и другие солдаты Инквизиции шагали по этим подпалинам без страха. Лица всех сопровождающих выражали крайнюю сосредоточенность… и усталость.       Но шага не замедлял никто – даже раненный кунари спешил как можно скорее покинуть разрушенный город. Никто не оборачивался на обезумевшие горы, но Максвелл то и дело чувствовал на себе обжигающие, отчаянные, как у умирающих от голода, взгляды.       - О, каффас… - снова непонятно выругался Павус, первым обратив внимание на множество погребальных костров, у которых едва переставляли ноги еще несколько солдат в доспехах Инквизиции. Максвелл, который всё никак не мог осознать, что пожар бушевал в Редклифе годы назад, сперва не придал дыму значения. А потом не запнулся о собственные ноги только потому, что этим самым ногам было уже совершенно плевать на голову – они просто быстро шли вперед. Мимо почти сотни изрубленных, разорванных и раздавленных тел в причудливых доспехах, со знаками церкви, долийцев, гномов… Войска Инквизиции встретили огромный отряд противника и понесли потери.       Максвелл сглотнул, осознавая, что горстка его сопровождающих – малая доля пришедших к Редклифу. Чудом выжившие счастливчики. Даже атака на лагерь бывших храмовников и бесконечные стычки на дорогах не смогли подготовить его к виду этого побоища. Столько людей превратились в холодное, переломанное, пожираемое огнем мясо. Несмотря на броню, несмотря на мечи, луки, посохи и копья… До этой минуты он никогда по-настоящему не видел войны, где от личного мастерства и навыков жизнь уже не зависит. Взгляд его заскользил по лицам идущих – и везде он видел одно и тоже. Погребенное под упрямством и усталостью удивление. Они выжили чудом. Только по воле каких-то высших сил.       Но эту мысль Максвелл так и не успел до конца осознать – на смену ей пришла другая: все эти люди погибли ради него. Одни – чтобы его заполучить. Другие – чтобы защитить.       Десятки воинов, которых он не знал и уже никогда не узнает, отдали свои жизни ради него.       Взгляд Максвелла остекленел, а шаг стал шире.       - Вы в порядке? – решился окликнуть его уже на границе леса Павус. Маг побледнел, что было заметно даже несмотря на его смуглую кожу. Вероятно, он тоже впервые столкнулся с войной так близко.       - Да, - Максвеллу потребовалось сделать огромное усилие над собой, чтобы просто не отмахнуться. Погребальные костры всё еще стояли у него перед глазами, так же, как и валяющиеся подобно мусору останки… Но он мог с этим справиться. Он обязан был запомнить жертву погибших – и справиться. Младший сын или нет – выстоять и победить, не дать жертве солдат пропасть зря – таков был долг каждого благородного человека.       Даже если душа Максвелла разрывалась от смятения и ужаса, - вдыхая дым костров, он чувствовал, как глубоко в сердце, проворачивался кинжал… и открывал замок, выпуская что-то на волю. Он шел, оставляя умерших позади. Оставляя страх перед обезумевшим миром, потому что таков был путь и долг рыцаря. Взвалить на себя это бремя его готовили всю жизнь.        Солдаты помогли Максвеллу и его спутнику забраться на свободных лошадей. При этом люди так старались прикоснуться к краю его одежды, подержать стремя или поправить подпруги, что толкали друг друга – и довольно ощутимо мешали ему. Но, в конце концов, солдаты оставили его в покое, забрались в седла, и отряд рысью тронулся прочь от руин Редклифа.       Ехали молча. Если бы не топот копыт и тяжелое дыхание лошадей, Максвеллу показалось бы, что его окружают призраки. Над верхушками деревьев, в просвете между ветвями он видел горящее зеленое небо, где не было ни солнца, ни облаков.       Наконец заросли сменились широкой прогалиной, и Максвелл смог в полной мере осознать, что имела ввиду бывшая храмовница, говоря «что осталось от Морозных гор». Горного массива, заслонявшего собой небеса и ставшего уже таким же привычным, как вид морского берега в Оствике, больше не было. Словно какой-то гигант вырвал скалы из земли, раскрошил и бросил. Огромные, больше торгового корабля, даже больше замка глыбы парили в воздухе, как куски хлеба в киселе. Стоило всмотреться - и затылок начинал ныть, разум вопил, что камни постепенно поднимаются к небесам, вверх. И между этими изуродованными, подхваченными хаосом глыбами пробегали ослепительные молнии.       Максвелл упрямо выдержал ноющую боль и наградил горы решительным взглядом – как живого противника. И только тогда, поборов страх окончательно, он позволил себе отвернуться. Как оказалось, вовремя - незнакомый пожилой маг, ехавший впереди отряда, вдруг закачался в седле и упал на шею лошади.       - Быстрее! – прокричала Белинда Дарроу, сжимая бока лошади коленями и выхватывая меч. - Они просыпаются!       Слабое голубоватое свечение в кронах изуродованных деревьев, которое Максвелл раньше принимал за отблески Бреши, рассеялось, и ближайшее к дороге дерево выгнулось дугой, взвыло, как раненное животное, и захлестало ветвями. Лошадь Максвелла шарахнулась прочь, и только многолетний опыт позволил ему удержаться в седле.       Кобыла державшегося рядом Павуса встала на дыбы, и тевинтерец повис, вцепившись в её гриву. Максвелл хотел крикнуть ему, чтобы разжал руки, но следующее дерево сшибло его с лошади, подхватило бедное животное могучим корнем под живот и сдавило, ломая хребет. Крик агонии Максвелл еще услышал, но собственного падения и удара о землю уже не осознал.

* * *

      Вивьен сидела рядом с юной Вестницей и наблюдала. Не за девушкой – Эвелин она уже успела понять достаточно хорошо, - за отступником Соласом. На его обычно серьезном лице нет-нет да проскальзывала дивная смесь эмоций. Эльф-отступник слушал песню эльфа-дикаря и явно понимал каждое слово. О, никто и не сомневался, что Солас знает родной язык своей расы, но он слушал песню с тем же мученическим видом, с каким неваррский посол слушал поставленную в его честь оперу на неваррском же языке. С таким же лицом Бастьен слушал её ранние попытки читать антиванские стихи. Об этом нужно было подумать на досуге.               «Это было неизбежно, - убеждал себя Солас, вслушиваясь в немного хриплый, но даже приятный голос певца. – Ведь прошло больше тысячи лет. Это не парень не умеет говорить, это сам язык изменился. Пора уже признать очевидное. Прошлое мертво – потому оно и прошлое».       Хотя сама песня была хороша. Если прикрыть глаза почти выходило представить, что… Нет, не стоило даже пытаться. Это только породило бы ненужную тоску. Солас расслабился – едва заметно опустил плечи и склонил голову набок, переместил вес, опираясь на руку. Сосредоточился на песне.       А госпожа придворная чародейка всё продолжала на него смотреть.       Она была уверена, что делает это незаметно, но Солас чувствовал и распознавал чужие взгляды так же, как моряк – ветер. Или орлейские придворные хитрости были преувеличены бардами, или из-за привычки носить маску она растеряла навыки. А может, просто не считала нужным скрывать от какого-то босоногого отступника свой интерес.       Эльф предпочёл бы держаться от этой женщины подальше - и дело было не только в её взглядах. Долийцы могли рассказывать о его хитростях сколько угодно страшных сказок, но реальный Ужасный Волк прожил так долго потому, что не позволял себе недооценивать как противников, так и союзников. На хитрого всегда мог найтись кто-то хитрее. Увы, в этой миссии им с госпожой Вивьен придется работать сообща, а значит, много времени проводить вместе. Если они хотят добиться успеха – и не погибнуть в крепости храмовников.       Солас закрыл глаза и позволил себе помечтать о том, чтобы впредь обращаться к Вивьен исключительно «госпожа». Аристократкой она не была, кем бы себя ни мнила – по законам всё того же милого её сердцу Орлея. Увы, отступник из деревни таких тонкостей знать не мог – для него все, кто в шелках были почти королями. А вот пропавший мальчик, Максвелл, с присущей ему щепетильностью, всегда звал Вивьен именно госпожой и никак иначе… Лучше бы Корифей и его культ недоучек не успели сделать мальчишке ничего страшного. Удивительное дело – Тревелиан почти успел ему понравиться.       В это самое время Вивьен тоже размышляла над тем, что им с Соласом предстоит работать вместе.       Но сделала из этого противоположные выводы. Решила, что пришла пора подтянуть отступника до приличного уровня – хотя бы до уровня подмастерья. И следующим утром, когда отряд тронулся в путь, уверенно заняла в колонне место рядом с ним, да так близко, что их лошади стали нервно коситься друг на друга.       Дорога через горы была узкой, и сбежать отступник не имел никакой возможности.       - В пути время тянется так бесконечно долго… - формально посетовала она, чтобы завязать разговор, и тут же перешла в атаку. – Расскажите, будьте любезны, чем именно вы руководствовались, высказав свою теорию о связи меток?       Солас поморщился. Выражение лица у бывшей придворной чародейки было покровительственное, некоторые из завербованных магов уже смотрели на него подобным образом. Вивьен желала его уязвить, а возможно всерьез мнила себя просветительницей, спасающей его из мрака невежества.       Он оказался в сложной ситуации.       - Конечно, пока мы полностью не понимаем природу метки и способ, каким была создана Брешь, любые мои доводы будут лишь домыслами… - начал он, сплетая факты и примитивную научную полемику. С этой женщиной приходилось отвечать, строго дозируя информацию. Как алхимику при работе с лириумом. Ведь в отличие от не-магов советников и даже освоившей простейшую магию Вестницы, эта женщина знала о магии действительно много. Ну, так много, как это было доступно человеку этой эпохи, лишенному возможности вести настоящие изучения.       Окажись его ответы слишком расплывчатыми и неточными, Вивьен сбросит его со счетов, посчитав деревенским дурачком, которому только чудом удалось дожить до своих лет. Это, конечно, усыпило бы её бдительность, - но тогда она окончательно перестала бы прислушиваться к его советам, и могла их всех погубить. А главное, если они переживут эту миссию, - а Солас привык всё планировать на несколько ходов вперед, – она дискредитировала бы его перед Советниками, лишив влияния на Инквизицию.       Если же его ответы будут полными и точными, он выдаст свой реальный уровень знаний, слишком высокий для заявленной роли. Настолько образованного мага, как Вивьен, недолго получится водить за нос сказкой про то, что все знания он якобы получил, просто копаясь в отпечатках чужих воспоминаний. Разве что удастся соврать, что он проспал целый год лекций в каком-нибудь теневом университете.       Солас едва не улыбнулся, поглубже натянул маску талантливого самоучки, и оставил гордость и осторожность бороться друг с другом.       Мадам Де Фер должна была признать, что осталась довольна разговором с отступником. Она ожидала худшего – твердолобого упорства, повторения сказок за хасиндами и долийцами, и куда больше лепета о безопасности наблюдения за духами. Конечно, половина его теорий заканчивалась тем что «оно просто так работает, я не знаю почему», но Солас по крайней мере имел представление о научных методах. А кое в чем даже действительно разбирался.       Отстранившись от личной, вызванной разницей их взглядов, неприязни, Вивьен признала, что отступник крайне одарен. Скорей всего он сам даже не осознавал, насколько! Вивьен много наблюдала за ним после совместного путешествия в Тень. И сейчас могла с неохотой признать, что Круги действительно нуждаются в реформировании – чтобы такие одаренные маги могли развивать свои таланты под грамотным руководством, а не прятаться по дебрям, напуганные их ужасной репутацией.       Несмотря на удовлетворительный разговор, внимания ослаблять не стоило – Солас имел слишком большое влияние как минимум на одну из Вестников, а с его взглядами это было опасно. Как ни смешно, этот босоногий отступник был сейчас её опаснейшим конкурентом в Инквизиции. Личными связями с Вестниками и Советниками он успел добиться почти того же, что и она со всеми ресурсами лояльных магов!       По привычке анализировать конкурентов – неважно в борьбе за что, - Мадам де Фер еще раз мысленно перебрала все факты о Соласе.       Мужчина без прошлого. Якобы не проходивший обучение ни в одном круге, он был слишком искусен в магии. Эльф использовал довольно простые заклинания, но мадам де Фер знала, куда смотреть и за чем наблюдать. Этот Солас крайне умело и бережно использовал ману, а такое достигалось только долгими годами тренировок. Многие её знакомые не считали нужным оттачивать навыки до такого уровня. Отступники же, для которых от крупиц маны зависело выживание, были слишком заняты этим самым выживанием, чтобы тратить время на «лишние» тренировки. Между побегами от храмовников и выращиванием брюквы вообще было не до сложных чар.        Кроме того Солас слишком хорошо умел говорить. В учеников-простолюдинов приходилось годами вбивать азы правильной речи. А эльфы и деревенские вообще коверкали слова через одно и скатывались на мычание чуть ли не до самого Истязания. Солас, когда забывался, говорил длинными предложениями - такого скорей можно было ожидать от прожившего всю жизнь в Круге, среди книг, или от слуги богатого дома... Вот только слугой этот эльф никогда не был!       Может Вивьен и не была обучена как бард, но Бастьен многое объяснил ей о науке чтения лиц и языке тела. Большинство эльфов ходило сутулившись, как ждущие удара собаки, или безбожно задирали плечи, силясь выпрямится. Спина отступника была прямой, но не слишком прямой, как бывает у лакеев. Мадам де Фер позволила себе мимолетную улыбку – кажется, она разгадала одну из тайн Соласа. Он родился среди долийцев - только из этого дикого народа мог произойти эльф с такой гордой осанкой. Возможно ли, что он был по старой традиции изгнан, когда магов в клане стало слишком много? Это объяснило бы и нетрадиционные взгляды, и отсутствие узора на лице, и глубокую неприязнь, даже презрение к лесным дикарям.       Может она и разгадала часть тайны Соласа, но точно не её всю. Ведь Солас говорил так, словно никому не могло прийти в голову его перебить, а это означало долгое общение на равных или почти на равных с образованными людьми. По всему выходило, что он был знаком с Кругами куда лучше, чем утверждал!

* * *

      Варрик подул на раскрытый блокнот, убедится, что записи не размажутся, и убрал его во внутренний карман. Хоук как-то пошутил, что гному стоило сделать себе из блокнотов броню, но что он понимал в писательском ремесле? Подарил шкатулку совершенно прекрасных грифелей, которые не стирались, если немного послюнявить – и на том спасибо.       Проповедь Искательницы была вдохновляющей. Не то, чтобы Варрик считал себя себя набожным андрастианином – меньше, чем о Песне Света он думал только о каменных предках-Совешенных, - но ему понравились выбранные воительницей слова. Даже не верилось, что автор этого маленького шедевра – она сама. Обычно Кассандра Пентагаст ворчала медведем или лаяла сторожевой собакой. Чтобы ухватить чью-то манеру речи Варрику обычно требовалось дней пять – но реплики Искательницы он мог бы писать и к концу первых суток. Однако в этом путешествии женщина преподносила ему один сюрприз за другим – и это были первые приятные сюрпризы с исчезновения Принца.       Все чувствовали себя паршиво. Ставший привычным и потому почти не ощутимый страх перед Брешью вернулся – ведь они потеряли шанс закрыть её. Варрик был благодарен за то, что не видит сны – и без того наяву перед глазами то и дело всплывали картины Киркволла в первые часы после гибели наместника. Он опасался, что Убежище начнется паника, но Искорка с Советниками успели убедить солдат, что ситуация под контролем. Сделали лучшее, что могли – вместо поисков виноватых усилили дисциплину и погнали народ за храмовниками.       О да, если вспоминать уже двор Казематов – а не вспоминать не выходило, - то для штурма Редклифа армия храмовников была просто необходима. Но как Советники и Искорка надеялись не допустить бойни, он не представлял. Варрик боялся за Принца… но был и еще один страх. Страх, что малышка Бетани устала скрываться со своими учениками в горах и отвела детей в предложивший защиту город. Он мог попытаться найти в бою одну волшебницу и даже как-то её защитить… но малышка выросла. Она не стала бы прятаться за его спиной, кусая губы. Бетани сражалась бы за учеников – и осталось бы только встать против храмовников рядом с нею.       Варрик представлял, как больно ранило Искорку приятое решение. Но волшебница казалась спокойной, словно нацепила на лицо одну из орлесианских масок. С самого появления гонца Варрику не удалось обменяться с нею наедине и словом. О, конечно, она говорила с ним о повседневных делах, а с искательницей или Кудряшкой планировала на привалах дальнейшие действия. Но это были не настоящие разговоры. Не о личном.       Поэтому улучив момент, когда остальные маги отправились к своим палаткам, он подсел к костру Эвелин. Девушка с сосредоточенным видом шевелила веточкой угли костра. Усталость дала о себе знать и маска невозмутимой уверенности немного сползла.       - Не буду спрашивать, готова ли ты к визиту в крепость врага, - поприветствовал её Варрик.       - И правильно, - вяло повела плечами девушка. - Я могла бы пошутить про подчинение там всех при помощи магии крови… Но как-то мне слишком паршиво для таких шуток.       - Иди лучше отоспись, - Варрик тоже поднял ветку и ткнул ею в казавшийся потухшим уголек. Тот раскололся, выбросив сноп искр, и обнажил всё еще пышущее жаром нутро. – С закрывающимися глазами хорошие планы не придумывают. Утром в голову придёт что-нибудь стоящее, – Варрик не был так уж в этом уверен, но это были как раз те слова, которые взрослые должны говорить… не таким взрослым. Искорка-Эвелин совсем не походила на маленького котенка, но сейчас в темноте и посреди леса удивительно казалась похожа на впервые оказавшуюся в Киркволле Мерриль. Вряд ли даже Хоук тогда понял, как тяжело приходилось болтливой долийке, а ведь Искорка ехала не просто в чужой город.       - Я просто волнуюсь, о том, что сейчас с ним! – Эвелин обхватила себя руками и зажмурилась. Угли костра мигом погасли и остыли. Варрик даже невольно отдернул ноги – показалось, на них плеснули ледяной водой. Девушка поднялась и смущенно, даже робко улыбнулась. – Ты прав. Я просто думаю раз за разом одни и те же мысли. Стоит лечь спасть.       - Я уверен, с принцем всё будет в порядке, - сказал Варрик, осторожно сжимая её ладонь в своих. – Мы обязательно отобьем его обратно. И вы еще нас всех достанете разговорами о правах и месте магов. Я еще вас обоих возненавижу!       - Спасибо, - обычно такая отстраненная Эвелин притянула себя к гному, как утопающий цепляется за торчащий из воды ствол дерева, прижалась поясом с тяжелой бляхой к его груди, и больше не сказав ни слова, скрылась в палатке.

* * *

      Коул слушал. Больше ничего другого ему не оставалось.       Раньше он редко помогал храмовникам крепости Теринфаль по каким-то мутным, малопонятным мотивам. Возможно, их корень лежал в отголосках обиды и страха настоящего Коула. А может он сам считал их скорей угрозой другим страдающим, и потому не спешил вмешиваться. Коул не привык думать о мотивах своих поступков. О том, почему помогает одним, а не другим, хотя слышит всех. Но песня звучала всё громче, заставляя его закрываться от чужой боли. Прятаться в собственной голове. Может, как дух милосердия, он должен был стремиться помочь всем и каждому, ни о чем не задумываясь… Но Коул сомневался, что является правильным духом.       Он был просто Коулом. А боль этих людей нельзя было излечить какими-то пустяками. Единственными вещами, что приносили им облегчение, были дисциплина и пиво. Дисциплина - чтобы разум уснул. Чтобы не бояться будущего, чтобы знать, что всё в порядке и офицеры со всем разберутся. Пиво - чтобы вообще не думать. Иногда оно даже дарило призрак радости.       Но из-за песни, из-за неправильных, кричащих внутри людей он теперь боялся помогать даже тем, кому мог. Боялся ходить по коридорам и заходить в казармы – совсем как тогда, в Белом шпиле. Коул был уверен, что красные могут его заметить. Даже те, кто покраснел пока только внутри.       Но сейчас Коул крался наверх башни, стараясь держаться в тени и выдерживая между собой и идущим впереди дистанцию. В покоях лорда-искателя должно было произойти что-то важное.       Пробравшись в комнату, проскользнув вслед за открывшим дверь человеком, Коул в который раз удивился – неужели все эти рыцари до сих пор не заметили, что с их командиром что-то не так? Он еще помнил вопросы, которыми сбил его с толку прошлый, настоящий лорд-искатель: «Где ты спал? Что ты ел?» Почему никого не удивляло, что лорд-искатель проводил дни напролет в выстывших комнатах, где камин разжигали только чтобы сжечь письма? Почему малочисленные слуги меняли чистые простыни на такие же чистые? Может, он чего-то не понимал, и для людей это было нормально?       Но вот в коридоре послышались тяжелые шаги, и Коул замер за гобеленом, на всякий случай перестав даже думать. После многих, многих дней слежки, демона он опасался меньше, чем красных рыцарей. Демон был подобен ему самому – он слышал только «свои» эмоции. Растворившийся в голосах и плаче крепости Коул делался для него незаметен.       Он узнал вошедших, даже не видя. Демон, двое покрасневших внутри и снаружи Искателей, окончательно плененный ужасной песней рыцарь-командор и еще два командора, которые пока помнили себя, но уже не осознавали, что стали рабами красноты. Эти уже не могли говорить, думать, помнить, и Коул знал, что скоро не сможет отличить их друг от друга.       Скрипнул тяжелый стул, когда демон занял место за столом лорда-искателя. Что-то в его виде заставило сердце одного из храмовников закричать – наверное, фальшь, слишком поздно пришедшее осознание происходящего… Но песня красного лириума привычно заглушила протест.       - У нас проблемы, господа, - процедил демон. – Венатори в Редклифе попались со спущенными штанами. Этот кретин-магистр упустил Вестника с Якорем, и до сих пор не может его найти! А самое мерзкое, он попытался скрыть свой провал от Старшего, и мы потеряли драгоценное время!       - Но это же нам на руку? – голос покрасневшего искателя звучал, как головная боль и звук разбитого стекла. – Без Якоря Инквизиция для нас не опасна.       - Да и тевинтерцам давно стоило указать на их место, - в голосе другого искателя человеческого не осталось вовсе. Коул даже не был верен, что слышит его ушами.       - Нет! – демон ударил по столу. То ли злился, то ли продолжал изображать лорда-искателя. - У Инквизиции всё еще есть девчонка, маг…       Рыцари красного лириума загудели, но демон взревел, перебивая их, и заглушая шорох прячущегося человека. Коул не сдержал вздох облегчения.       - Старший требует ускорить план! Наши цели изменились. Мы больше не можем себе позволить привлекать…       - Стойте! – один из рыцарей перебил демона, выхвати меч и шагнул к гобелену. – Кажется, к нам пробралась крыса.       Коул изготовился к броску и зажал в руке нож… Но он мало что мог сделать – рыцарь стоял слишком далеко. Можно было тенью нырнуть ему за спину и перерезать горло. Надеясь, что демон и остальные не успеют заметить. Или с шумом сорвать гобелен и привлечь внимание к себе… Поздно. Он не успел.

***

      Сэр Баррис отшатнулся назад, в тщетной попытке спрятаться. Но ниша была глубиной с ладонь, а рыцарь-командор Блейри уже схватил край гобелена.       Бывший храмовник в который раз проклял собственную неосторожность. А ведь еще полчаса назад, заметив, что офицеры снова отправились в кабинет лорда-искателя, он решил пробраться следом как был – в штанах и нижней рубахе. Всю дорогу его не оставляло чувство, что кто-то идет следом, но никто его не окликнул и не остановил.       Зачем он вообще затеял эти игры в барда? Почему решил подслушать совет офицеров? Просто чтобы убедиться, что у них заканчивается зерно для хлеба, а дворяне обнаглели? Он не хотел подозревать командиров. Видит Создатель, не хотел. Но он не был слепым, заметил, что почти все офицеры и сержанты куда-то исчезли. «Отправлены на ответственное задание», сказал капитан Денам. Но что это за задание, о котором не положено знать другим братьям?       Баррис думал, что знает, в чем дело. Лорд-искатель заключил сделку с герцогом де Шалоном. Орден помог бы тому получить корону Орлея, а герцог поддержал бы орден в ответ. Даже новая Верховная Жрица не решилась бы открыто спорить с человеком, в городе которого стоит Великий Собор.       Но Венатори? Редклиф? Тевинтерцы и какой-то «Старший»? Во что лорд-искатель их втянул на самом деле?! Что за скрежет он слышал всё время и почему сэр Эриз хромал?       Сэр Баррис обнажил короткий кинжал, подарок матери на принесение обетов, единственное оружие, с которым не расставался никогда. В кабинете было пять или шесть человек… братьев по ордену. Тех, с кем он стоял на площади Вал Руайо. Он нарушил устав, но стали бы его за это убивать?! Час назад он бы сказал «нет». Но кажется эти люди больше не были его братьями.       Стальная печатка сомкнулась на крае гобелена, и сорвала его, подняв в воздух облако пыли. Баррис оказался лицом к лицу с одержимым.       Нет. Не одержимым, гораздо хуже. У существа были доспехи храмовника и искаженное, словно посыпанное красной солью лицо рыцаря-командора Эриза.       - Ну что за идиот, - вздохнул монстр голосом его командира, и выбросил вперед руку с мечом.       От первого удара сэра Барриса спасло скорее отвращение, чем мастерство. Он выскользнул из ниши, всем своим существом стремясь оказаться подальше от твари. К горлу подступила тошнота, но сразу за нею включились в дело отработанные до автоматизма навыки. Он снова отскочил назад, схватил тяжелый подсвечник и отмахнулся им. Монстр - неужели действительно сэр Эриз?! – только усмехнулся, с трудом разворачиваясь к нему. Одна из ног командора была покрыта наростами красных кристаллов, как дерево – грибами. Лорд-Искатель с легким отвращением смотрел на Барриса из-за стола. Как на пойманного вора. Как на крысу.       - Убейте его, - равнодушно бросил он.       Но сэр Баррис уже не удивлялся. Одного взгляда на замерших у стола искаженных существ хватило, чтобы сомнения умерло вместе с надеждой. И, в полной мере понимая безвыходность своего положения, он сделал единственное возможное.       Ткнув подсвечником в лицо сэра Эриза, он сразу же изо всех сил пнул его в неповрежденную, правую ногу. Командор совсем по-человечески вскрикнул и повалился на пол, перегородив дорогу другим бросившимся к сэру Баррису тварям. Стоявший ближе к двери сэр Денам, совсем обычный, такой же как несколько часов назад, в обеденном зале, заступил ему путь… И вдруг отшатнулся в сторону, словно его толкнули.       Сэр Баррис не стал выяснять, в чем дело, он ударил ладонями в тяжелую, но почему-то незапертую дверь – и выскочил в пустой коридор.       - К оружию! – закричал он, в последней надежде даже не выжить – предупредить своих братьев. – К оружию!       Голос отразился от неровных стен, от низкого потолка и затих. Коридорам старой башни было не впервой хранить секреты Искателей Истины.       Рыцарь бросился к лестнице, но по ней уже поднимался один из капитанов. Он заговорил было, но увидел перекошенное гневом лицо сэра Барриса и потянулся за оружием. Сэр Баррис не стал ждать честного поединка – ударил его по шлему подсвечником и пинком в живот отправил вниз. Если не его крик, то лязг уж точно кто-то должен был услышать!       За спиной уже слышен был топот обернувшихся чудовищами командиров. Сэр Баррис прикинул свои шансы спуститься по лестнице, где внизу кряхтел и лязгал упавший рыцарь, и побежал прочь – он точно знал, что где-то должна была быть лестница для прислуги. А не она, так хотя бы окно, откуда можно было высунуться и предупредить братьев внизу. В это время во дворе всегда кто-то был!       Окно! В тупике, почти у самого пола чернел квадрат окна!       Громадные, похожие на плохо обтесанные статуи фигуры стояли в конце коридора так неподвижно, что в темноте он их просто не заметил. А когда статуи одна за другой начали открывать глаза и поворачиваться к нему, было уже поздно. С ненормальной, неожиданной скоростью рука последнего существа взметнулась, и в плечо рыцаря впились острые, как обломки скалы, пальцы. От резкого торможения в глазах сэра Барриса потемнело. Он попытался вырваться из захвата, но монстр ударил его по лицу, и кровь залила глаза. Весь мир стал красным. В голове загудело, сэр Баррис рванулся в сторону, сбрасывая рубашку. Да! Получилось! Кинжал и подсвечник выпали из рук, а подобрать – да просто увидеть! – он их не мог. Сплюнув врагам под ноги, в последнем жесте отчаянной бравады, сэр Баррис сжал кулаки и попытался стать в стойку. Коридор всё еще был красным. А теперь еще и шатался. Гул в голове сделался невыносимым. Рыцарь уже рад бы был погибнуть, лишь бы заглушить его…       Но тут коридор встал на дыбы, лишив рыцаря последней опоры. Сэр Баррис попытался было зацепиться рукой за стену, но стена оказалась чьей-то рукой – маленькой и холодной. А окно у него за спиной – провалом во тьму. Сэр Баррис в ужасе закричал, а потом исчез.

***

      Коул убедился, что рыцарь потерял сознание – набат «Я-должен-всех-предупредить!» почти замолк, - и окинул жертв красного лириума настороженным взглядом.       Эти были совсем плохи – уже скорее камни, чем люди. Их разум сделался подобен разуму рыбы или мухи, а время сжалось до отрезков в несколько минут. Офицеры назвали их ошибками, а демон – оружием.       Коул знал, что подобные несчастные спрятаны в крепости тут и там. Но никогда не подходил к ним близко. Это было слишком жутко – видеть их, но слышать только песню. Это было даже хуже, чем с усмиренными.       Он уже ничем не мог им помочь. Они сами уже понимали, что существуют.       Потеряв рыцаря из виду, истуканы потеряли к нему всякий интерес. Вскоре они вообще забыли бы, что его видели. Но сюда бежали другие красные рыцари, те, кто всё помнил и ничего не забывал. Они продолжили бы искать.       Коул привалился к стене и оцепенел. За два года, прошедшие с расставания с Рисом, он лучше понял собственные способности. Нашел бесконечное множество способов помогать людям. Делать что-то, что заставит произойти нечто другое. Научился видеть связи межу событиями и человеческой реакцией…       Он поднял с пола кинжал храмовника, вонзил его в бедро ближайшего истукана, набрал полные ладони крови, стараясь, чтобы крошки лириума не попали на пальцы, и разлил её у окна. Наступил в образовавшуюся лужу, размазал её, и тоже спрыгнул в окно.       Может, это была память самого замка, но Коул знал совершенно точно - раньше это окно вело в шахту, которая опускалась вниз. До самой кухни. По ней поднимали наверх горячую еду для древних командиров Искателей. Но с тех пор замок перестраивали несколько раз, и двумя этажами ниже шахта оказалась перекрыта брошенными строительными лесами. Иногда Коул прятался в таких забытых шахтах и тоннелях. В крепости были целые комнаты, о которых знал только он.       Демон и его подручные добрались до красных истуканов. Коул чувствовал, как они ищут. Как они не собираются так просто сдаваться. Но ответ был таким простым, словно кто-то подсказывал ему на ухо.       Он был невидим для истуканов и, кажется, даже для красных рыцарей. Храмовник, Баррис, лежал без сознания, совсем как мертвый. Его разум был тих, Коул видел его только глазами.       Было страшно. Но не страшнее, чем когда он решил защищать Риса. Или когда он убил прошлого лорда-искателя.       Когда красный рыцарь, которого все звали Денам, решил посмотреть в провал шахты, Коул уже ждал его. Ждал и надеялся, что в том осталось достаточно человеческого.       - Ты не видишь меня, - сказал он, схватив рыцаря за голову, и глядя прямо в глаза. Зрачки человека запульсировали, почудился отблеск красного – но здесь и сейчас Коул готов был перекричать красную песню.       – Внизу ты видишь мертвое тело. Его не нужно проверять. Больше никого не нужно искать. Всё в порядке.       Красный рыцарь открыл рот. Лицо его утратило всякое выражение.       - Мертв, - послушно пробормотал он. – Разбился. Всё в порядке.       Коул разжал руки, – а может это руки перестали существовать от напряжения, - и свалился вниз. Под бок храмовнику Баррису. Он чувствовал, как в боку и ноге рыцаря разгораются очаги боли, приказывая ему что-то предпринять… Но у него не осталось сил.       Коул закрыл глаза и прислушался. Истуканы остались на месте, а демон и красные рыцари ушли.       Он сделал что-то неправильное. И был уверен, что так поступают только демоны. Можно было поступать как демон, чтобы кого-то спасти?

***

      Максвелл пришел в себя на какой-то телеге. И, еще ничего не соображая, вспомнил десять тысяч раз слышанное научение: если ты выжил в бою и очнулся – убедись, что до тебя еще не добрались мародеры. Со всей решительностью, собрав по капле силу, игнорируя боль в спине и пляшущие перед глазами круги, он нащупал на себе оружейный пояс и уже почти нащупал сапоги – проклиная предков за длинные, слишком длинные ноги, - когда услышал полное облегчения:       - Очнулся!       Голос был детский, совершенно неуместный на руинах или в проклятом лесу - Максвелл мигом распахнул глаза.       Он ехал на телеге, вернее в крытом фургоне – и до чего же этот фургон был странным! Максвелл уже устал удивляться своим постоянным перемещениям – просто порадовался, что не связан. Не пытаясь сесть, он огляделся по сторонам. Фургон всё больше напоминал ему трюм небольшого корабля, но он определенно слышал скрип колес, а за окнами проплывали зеленые кроны деревьев. И на связке канатов, с другой стороны окна, висел полуголый эльфёнок с широко распахнутыми зелеными глазами.       С тихим стоном Максвелл осознал, что находится в одном из сухопутных кораблей долийцев! Он никогда раньше ни одного не видел, но ничем другим странная конструкция быть просто не могла.       Ребенок непонятного пола снова радостно взвизгнул, а потом скрылся в переплетении тканей и канатов, словно был обычным корабельным юнгой. Над Максвеллом склонилась пожилая эльфийка в совершенно дикарских одеждах, но почему-то без татуировок.       - Ну и напугал же ты нас, парень! – пожурила она. - А ну-ка прикрой глаза. Мне надо проверить твою голову.       И, не дожидаясь ответа, подняла над юношей мягко светящиеся руки.

***

* * *        Сэр Баррис пришел в себя, и это было уже больше, чем он мог надеяться. С другой стороны он пришел в себя с отбитыми ребрами и подвернутой ногой, лежа на жалкой подстилке в темной, пыльной коморке.       Пусть он и выжил, но попал в плен.       «У меня даже сосед есть», - отметил рыцарь. Вскакивать на ноги и начинать ломиться в запертые двери, подобно героям баллад, он не собирался. Его не оставили бы в живых, будь из этой камеры хоть какая-то возможность сбежать. Нет, сперва стоило разобраться, удержат ли его ноги вообще… и чему он стал свидетелем.       «Кстати, не помню, чтобы раньше видел этого парня», - отметил он, когда глаза немного привыкли к густым теням. У стены напротив сидел мальчик, подросток, определенно слишком молодой, чтобы принести обеты. Сидел, обхватив колени руками и глядя прямо на сэра Барриса. Возможно кто-то из учеников, последовавших за старшими товарищами? Нет, таких было совсем немного, и всех он знал в лицо. После воззвания лорда-искателя большинство мальчишек разбежалось по домам.       - Эй, - позвал он. – Ты из местных слуг?       Парень поднял немытую светловолосую голову, несколько мгновений смотрел рыцарю прямо в глаза – без почтения или страха, - а потом кивнул и даже будто расслабился.       - Ты меня видишь, - как очень важную истину объявил он. И тут же спросил какую-то чушь: – Ты помнишь меня?       Сэр Баррис честно попытался припомнить. Он всегда отличался наблюдательностью. За что теперь и расплачивался… Но своего соседа по заточению вспомнить так и не смог. Было какое-то смутное ощущение, подозрение, что светлая макушка пару раз мелькала за рядами братьев – но не более.       - Нет, - признался он. И из врожденной вежливости добавил: - Прости.       Парень печально покачал головой, и вдруг оказался прямо над сэром Баррисом, поправляя его сползшее одеяло.       - Я – Коул, - представился он. – И ты не заперт, просто отсюда нельзя подняться. Твоя нога болит слишком сильно.       Похоже, парень за время сидения в каменном мешке, успел одичать. А то и повредиться в уме. К сожалению, в своих наблюдениях он был прав – первая же попытка подняться обернулась для рыцаря просто чудовищной болью.       - Где мы? – решил выяснить сэр Баррис, когда к нему вернулась способность дышать, а сердобольный сосед поднес кружку с каким-то остывшим отваром. – И что здесь происходит?       - Это старая пекарня, - парень махнул рукой на груду рассохшихся деревяшек, которую Баррис принял за сломанные нары. – Хлеб. Много печей. Много рыцарей. Потом людей всё меньше и меньше. Потолок отсырел. Больше не нужно столько печей. Крысы свили гнезда за стенами. Заложили эту часть стеной, когда стала проседать стена наверху. Испугались трещин. Сейчас тепло за стеной и никто не придет. Только крысы… Они тебе не помешают?.. Ох. Ты спрашивал, как попал сюда? Тебя принес я. Красные наверху думают, что ты умер. Надо было спрятать тебя так, чтобы они не нашли.       Они оба немного помолчали. Даже если парень не врал, сэра Барриса не вдохновляла перспектива прятаться непонятно где на попечении ненормального. Парень тоже что-то напряженно обдумывал.       Наконец он сел обратно к стене, где его застало пробуждение рыцаря, и заговорил. Голос его сделался напряженным, как у полуграмотного гонца, читающего послание. Или моряка, пытающегося говорить на иностранном языке.        - Ваш лорд-искатель на самом деле демон. Он уже давно занял место настоящего, но никто из вас этого до сих пор не заметил. Только красные изнутри рыцари, но их это уже не беспокоит. Тот, кого демон называет «Старший», хочет поставить орден себе на службу. Но такие, как есть, вы ему не нужны – не слабые люди. Он хочет мощную, непобедимую и верную армию. В крепости много лириума - хорошего качества, среднего и особенный. Лорд-командующий не говорит, откуда тот берется. Его выдают по специальному списку. Песня красного лириума звучит совершенно иначе. Послушник, который охранял ящики, начал подпевать… Его велели ставить к особым ящикам всегда, и сейчас он уже не слышит самого себя. От этого лириума люди краснеют изнутри и снаружи. Ты видел, как. Я уже не могу им помочь. Нужно что-то делать.       Эту речь парень выдал, не переводя дыхание и не обращая внимания на попытки сэра Барриса его перебить. А потом замолчал, словно вообще потерял способность разговаривать.       - Демон занял место лорда-командующего? – наконец переспросил сэр Баррис. – Этого не может быть! Кто-то обязательно…       - …заметил бы, – закончил за него парень. С интонациями, очень похожими на его собственные. И озвучил следующие мысли сэра Барриса. – Так же, как должны были заметить этих поросших кристаллами тварей. Но они заперты во флигелях, и на верхних этажах, куда у не-красных рыцарей доступа нет.       Сэр Баррис очень хотел закричать, что это невозможно, но слишком хорошо помнил чудовищ в храмовничьих доспехах. Существо с лицом сэра Эриза. Легкое раздражение на лице лорда-искателя.       Орден, все они, вляпались в какое-то дерьмо по уши. Почему бы и лорду-искателю не оказаться демоном, в самом деле?! Рыцарь заставил себя дышать медленнее, а потом и принялся бубнить про себя Песнь Света – не в надежде на помощь Андрасте, а чтобы справиться с подступающей истерикой.       Когда он открыл глаза, то не увидел странного соседа. Успел испугаться, но потом сообразил, что тот мог уйти за едой – ведь если это была не камера, то они были и не заперты. Рыцарь вяло удивился тому, какие тайники известны слугам, допил оставленный у лежанки отвар и провалился в забытье.

***

       Дорога снова пошла в горы. Прибытие к стенам Теринфаля из абстрактной цели превратилось в вопрос нескольких дней. Может десяти – если храмовники озаботились выставить дозоры, или, наоборот – у них под носом расплодились разбойники. Плана, что делать, у Эвелин за всё путешествие так и не появилось и, что хуже, заметно поубавилось злости. На её место силился пролезть страх – за брата, за запертых в Редклифе товарищей, за будущее. Но вдали от Бреши демонов было меньше, а днем волшебницу отвлекали более насущные проблемы.       Вернее, она с головой бросалась в решение всевозможных мелких проблем, лишь бы хоть чем-то отвлечься. Некоторые проблемы решить было просто. Лошадь у солдата захромала? Не беда – можно обменять на запасную. Взятое в дорогу вино совсем прокисло, а в придорожной деревне не рады приходу вооруженной толпы? Можно поставить лагерь на отшибе, и обменять бочонок сидра на истребление потревоженных разрывами волков. Лошадь отдавила кому-то ногу? Ноют сломанные еще в Пятый Мор ребра? Дочка очередного то ли старосты, то ли мельника мается горячкой? Так ведь хвостом за Вивьен увязался выводок целителей-лоялистов – пусть приносят пользу. Лоялисты взвыли от обиды, что их гоняют, как деревенских знахарей? Значит, пора залезть на очередной камень – что ж они в этом Монтсимаре такие высокие, - и напомнить, что магия должна служить людям. И это их шанс выполнить волю Андрасте. Заодно можно подкинуть совсем уж шокирующую мысль, что за служение людям можно получать какую-то награду. И не абстрактное одобрение старших чародеев и смутные обещания аристократов, а еду и обувь, которые в путешествии нужнее.       Другие проблемы были сложнее, и к ним даже подступаться не хотелось. Например, с недавних пор Вивьен и Солас начали выплясывать вокруг друг друга что-то странное. Презрительный обмен завуалированными оскорблениями был забыт – как и разговоры о преимуществе Кругов. Бывшая придворная чародейка несколько раз прилюдно интересовалась мнением жалкого отступника о каких-то чарах! А тот в ответ не указывал, что лоялисты бояться изучать магию и вообще ничего о ней не знают! Как Эвелин могла разобраться с нарастающим между ними напряжением, если даже не понимала, что происходит?       Проповеди Кассандры о том, что «нужно сплотиться и верить» собирали всё больше слушателей. Само по себе это было неплохо – но верить солдаты почему-то принимались в нее. В Эвелин! Словно это она была лидером отряда. Даже разведчики сперва прибегали отчитываться ей, а уже потом – сэру Каллену.       Кстати о командире – вот у кого были действительно серьезные проблемы! На каждом привале он утыкался в карту подступов к Теринфалю, но придумал явно не больше самой Эвелин. В полдень и у костров он очень знакомо щурился, а из фляжки, к которой он прикладывался по утрам и вечерам, несло горькими травами и каким-то маслом. Запах зелья от болей и кошмаров при лириумной зависимости девушка очень хорош знала. И еще был Саддат…       Да, Саддат. На бывшего храмовника, поддержавшего магов, с подозрением посматривал не только командир. И эту проблему следовало разрешить, пока усталость и гнев сэра Каллена не прорвались наружу.       «Почему этим должна заниматься я?» - вопросила небо Эвелин. Но небеса, как и Создатель, остались немы. Убеждать Саддата объясниться с сэром Калленом было бесполезно. Да Эвелин бы и не рискнула – суровый воин одним своим видом требовал соблюдать дистанцию.       - Сэр Каллен, меня беспокоит напряженность, которую вызвало появление в наших рядах бывшего храмовника Саддата, - благо командир не мог просто так отмахнуться от её советов. Может, и правда считал Вестницей Андрасте. – Я знаю Саддата как исключительно дисциплинированного и надежного человека. Вы сами неоднократно подчеркивали, что Инквизиция – не орден Храмовников, и мне крайне неприятно видеть, что некоторые из наших воинов позволяют себе открыто проявлять к нему враждебность только потому, что Саддат - как и они сами, - не последовал за лордом-командующим.       Сэр Каллен поспешил дожевать яблоко. Разведчица Хардинг привезла ему небольшой мешок мелких, перележавших зиму и всё равно кислых плодов, Эвелин такие даже надкусить не могла. Но командир жевал этих монстров на каждом привале, и оставалось только подгадать момент.       - К сожалению, не могу осудить настороженность наших людей, - сэр Каллен, наконец, справился с яблоком, и лицо его было искажено то ли отвращением к Саддату, то ли зубной болью. – Этот человек – не член Инквизиции, и мы не знаем ни его мотивов, ни кому принадлежит его лояльность.       - Понимаю, - дала себя «убедить» Эвелин. – И я даже не могу себе представить, насколько это необычно и непонятно для рядовых солдат – храмовник, поддержавший восстание магов!       Сэр Каллен расслабился – или его, наконец, отпустила зубная боль, - и Эвелин поспешила нанести свой коварный удар:       - Я боюсь, что это непонимание может стать большой проблемой. Почему бы вам, командир, не поговорить с Саддатом о мотивах его поступка, чтобы это предотвратить?

***

      Оглушив его просьбой, в которой, кажется, не видела ничего сложного, Вестница отправилась прочь. А Каллен так и замер с огрызком яблока в руках.       На его родной ферме такие плоды пускали на сидр. Потому что кислятину отказывались есть даже свиньи. Но кислые, прожигающие язык яблоки отлично отвлекали от мыслей о лириуме, и Каллен взял себе за правило съедать одно, когда жажда становилась особенно назойливой. Кислый вкус вышибал слезу, а ноющие зубы и резь в желудке отвлекали сами по себе. С ненавистью Каллен догрыз остатки яблока и отправился прямиком к Дьюти – потому что леди Вестница была права.       Предатель то ли не заметил его приближения, то ли решил проигнорировать – всё его внимание было поглощено заготовкой дров. Каллен хотел окликнуть его, но передумал. Он сам велел «кому-нибудь» заняться заготовкой – на следующем привале такого количества сухого дерева могло и не оказаться. Солдаты, на которых можно было свалить работу, разбежались – они действительно сторонились Дьюти…       «Это всё ради леди Вестницы!» – сказал себе Каллен, припомнил краткие уроки дипломатии, скинул плащ и взялся за второй топор. Спустя два десятка взмахов Дьюти соизволил заметить его присутствие и подсказать, куда отлетела чурка. Каллен поблагодарил и решил, что леди-посол была бы довольна его успехами.       Когда с дровами было покончено, и мужчины сели под деревом передохнуть, Каллен припомнил еще один урок антиванки. «Помните, что теперь вы – командир войск Инквизиции, а не обиженный на собратьев, аристократов, церковь или магов храмовник. Никогда не забывайте об этом сами и никогда не позволяйте никому забывать об этом!»       - Честно говоря, не думал увидеть тебя живым, - откровенно признался он предателю. Уроки-уроками, но они оба были простыми воинами и привыкли к искренности, а не словоблудию. – Когда началось это безумие, многие попытались его остановить – так и сгинули, думал, ты будешь одним из таких. - В Дьюти, решившего в одиночку применить Право Уничтожения, он действительно поверил бы больше, чем в Дьюти – защитника отступников.       - Я не понимаю, почему ты оказался на стороне магов, и чего от тебя ожидать теперь – и другие тоже этого не понимают. До Теринфаля осталось меньше недели пути, и я должен быть уверен во всех членах отряда.        Дьюти несколько мгновений всматривался в суету лагеря – словно его не слышал. Но он был настоящим воином и понял – как командир, Каллен в праве его отослать. Поэтому он всё-таки обернулся и вперил в Каллена взгляд, которому позавидовали бы вожди Священных походов с древних картин.       - Чего ты от меня хочешь? – спросил он.       - Я хочу понять, как ты мог поступить так с нашим долгом.       - Долгом, да, - Саддат хмыкнул, и Каллен придушил собственный возмущенный рык. Это был их единственный шанс разобраться во всем – на второй разговор с предателем он не нашел бы в себе сил. Кроме того, Вестница была права - Дьюти был одним из старших виденных Калленом храмовников, кто, назовем вещи своими именами, остался в своём уме. Если он решил предать орден – для того должны были быть веские причины!       - Ты всегда верил в наш долг всем сердцем, - во взгляде Дьюти скользнула тень уважения. – Я сам таким был. Давал обеты с горячим сердцем, но… успел натворить ошибок. Теперь я просто пытаюсь исполнять свой долг – тот, единственный что остался. Не бойся, сэр Каллен, у Теринфаля тебя не подведу. Если понадобится – я буду штурмовать эту крепость в одиночку.       - Но я всё равно не понимаю, - Каллен не собирался так просто сдаваться. – Я… всегда равнялся на тебя, когда только прибыл на озеро Кинлох. Ты был для меня примером, – «даже если довольно пугающим», - не стал уточнять он. – Что произошло, после того, как я перевелся? Что случилось в крепости?       Дьюти хрипло рассмеялся – словно мабари залаял.       - Всё было в порядке, парень… Всё было в полном порядке. Просто прошлое выползло из своей норы и вцепилось мне в горло. Совсем не идеальный из меня был «пример»!       Идеальности Каллен и не требовал – только ответов. Но давить на Дьюти всё же не рискнул, за что и был вознагражден ответом. Уже традиционно неожиданным.       - Когда-то я был очень молодым и очень серьезным храмовником, - лицо пожилого воина замерло, превратившись в маску-забрало, вроде тех, что любят орлесианцы. Только глаза горели ярким, неодолимым гневом. Как в далекие, простые и понятные времена при виде одержимого. – Тогда я действительно пытался быть идеальным. И была в нашем Круге молодая волшебница, тоже очень серьезная. И такие мы были серьезные, что хорошо понимали - стоит держаться друг от друга подальше, - печальная улыбка показалась трещиной на броне. - А потом я хорошо так зачерпнул дерьмища. Ты знаешь, как это бывает… И мне было так паршиво, что я забыл про все обеты и доводы разума - пошел искать утешения. К ней, к волшебнице. Просто чтобы почувствовать, что я всё еще жив, тепло почувствовать. Она, конечно, сказала, что это не лучшая идея, что будут проблемы – но прогонять меня не стала.       Дьюти бросил на Каллена злобный взгляд. Ожидал осуждения. Не мудрено – он не только нарушил устав, но и вступил в связь с волшебницей. Обыватели, из тех, что любят обивать пороги храмов, смотрели на это хуже, чем на скотоложство. Даже некоторые братья-храмовники думали так же… но уж точно не Каллен.       Так и не дождавшись порицания, Дьюти прикрыл глаза и продолжил.       - Наутро я сам ушел - очень злился на себя за слабость, стал держаться от девушки еще дальше... Решил снова стать идеальным храмовником. Лучше, чем был, – чтобы вымарать безупречной службой эту ошибку. А потом узнал, что она ждет ребенка от другого мага, и разозлился так, как от себя никогда не ожидал. Волшебница ребенка отдавать отказалась и сбежала. Угадай, кто отправился за ней?       До этого момент Каллену казалось, что Дьюти погрузился в воспоминания так глубоко, что забыл о нем. Может было бы лучше, если бы действительно забыл – потому что Каллен не мог перестать представлять на его месте себя и… волшебницу. Нерию Сурану, в лице которой нет-нет, да проступали черты лица другой… Дьюти оценил его ошеломленное молчание по-своему и хмыкнул.       - Можешь себе представить, как это было. Во мне мешались стыд за старый проступок, желание доказать, что я лучший, ревность… И ненависть к себе, за эту ревность, которую я превратил в ненависть к ней! О, я так пылал гневом, что демоны должны были разорвать Завесу, и забрать меня с мечом и потрохами! – Дьюти сцепил зубы и одарил небеса полным досады взглядом. Когда он продолжил, из голоса его исчезла вся сила, вся страсть. – Я отправился следом и убил её. Это оказалось несложно – она не умела прятаться и даже не защищалась. У нее не было сил после родов. Единственная женщина, которую я любил, - если мои чувства можно назвать любовью, - умерла от моего меча. Кто же у нее родился, и куда делся ребенок, я так и не узнал... Не хотел знать. Не хотел даже думать о нем. А через много лет я явился за молодой отступницей... И понял, каким же был идиотом – потому что девочка была слишком похожа сразу и на меня, и на свою мертвую мать. Не было никакого любовника-мага, понимаешь? Только моё нежелание помнить о слабости и страх снова увидеться с нею.       Рассказ слишком походил на очередной роман Тетраса, чтобы Каллен смог сразу осознать услышанное. А Дьюти тем временем продолжил изливать душу – словно выдавливал из раны давно копившийся гной.       - Я не рыцарь Церкви, сэр Каллен. Я ревнивый кретин, сперва проявивший слабость, а потом разрушивший из презрения к себе прекрасное чувство. Человек, убивший мать собственного ребенка. У меня не осталось обетов, которые я не нарушил – только долг перед моей дочерью. И я должен вытащить её из Редклифа любой ценой.       - И ты позволил своей дочери стать отступницей? – спросил Кален, просто чтобы заглушить принявшийся вопить в голове хор. Сперва он обязан был разобраться в ситуации до конца – а уже потом можно было уползти к себе в палатку, осознать трагедию Дьюти и всё, что тем двигало.       - Что? Конечно нет! – от возмущения седеющий воин даже схватился за оружие. – Я привез её в Кинлох, чтобы защитить! Это было самое безопасное для мага место, которое я знал… А потом… потом началось всё это безумие, - Дьюти сделал рукой неопределенный жест, и плечи его снова поникли. – Поверишь ли, когда новый лорд-искатель принялся созывать храмовников, я собирался взять девчонку с собой и отправиться к нему. Почему-то решил, что ей будет безопаснее держаться рядом с орденом. Хорошо еще, что хватило ума оставить её и детишек в хижине охотника, и сперва самому посмотреть, как обстоят дела. Как в помои окунулся, честное слово. Никогда не думал, что в наш орден принимали крыс и нагов! Одни офицеры распинались, как все вокруг нас не уважали и теперь нам должны. Как они всех научат ценить орден. Как покажут жрицам и магам их место. А остальные ходили пришибленные и боялись рот раскрыть. Вроде им и не нравилось, – но чтобы возразить? Одно слово – наги. Так что я забрал детишек и поехал к отступникам. Оказалось, что такие, как я, им очень нужны. Там своих уродов хватало, но самых тупых Фиона разогнала, а остальные высовываться не рисковали.       Каллен отметил, что бывший храмовник уже второй раз упомянул «детишек», но это можно было обсудить позже. Сейчас ему совершенно не хотелось открывать рот. Выговорившемуся Дьюти, вернее Саддату, - тоже. Так они и сидели - два призрака великого благочестивого ордена, две руины идеалов, на отшибе кипящей в лагере жизни. Никто не пытался подойти с отчетом или за советом – если что-то бывшие храмовники и умели хорошо, то это воздвигать незримые, но непреодолимые стены между собой и всем прочим миром.

***

      Когда сэр Баррис пришел в себя во второй раз, странный парень прилаживал посреди коморки, на очищенное от пыли, опилок и соломы пятно большую свечу из белого воска. Оплывший, пылающий как крошечный Вечный огонь, огарок стоял у его коленей.       - Ты любишь смотреть на огонь, - проинформировал загадочный Коул. – Отблески света на колоннах. Отражение в чаше. Из-за теней кажется, что статуя Пророчицы приоткрыла глаза и в щелочки подсматривает за вами из-за спины жрицы. Кажется, что она улыбается. Что у вас есть общая тайна.       На этот раз инстинкты сэра Барриса оказались быстрее его разума. Он еще только удивлялся, как немытый слуга может знать его сокровенные воспоминания, а тело уже село и, невзирая на боль, приготовилось в бою. Потому что без магии крови этих воспоминаний не мог выведать никто.       - Не нужно на меня прыгать, - всё тем же тоном предупредил Коул. – Тебе будет больно, и всё равно ничего не получится. Твой кинжал… О! Сейчас.       И, приладив, наконец, свечу, он протянул сэру Баррису его оружие. Не дав сбить себя с толку, рыцарь схватил обращенную к нему рукоять… и Коул тут же отвернулся. Теперь он поджигал свечу от огарка.       - Ты ошибаешься, - печально заговорил он. – Те, наверху, не заперли тебя с одержимым. Я принес тебя сюда потому, что надо помочь другим, но я не могу придумать как. Я слышу их боль. Иногда слышу обычные вещи. Которые люди говорят друг другу. Но я всё равно не понимаю, как это остановить! Слишком сложно. Все лгут сами себе. Но теперь ты тоже видел. Ты сможешь придумать, что с этим делать! А я тебе помогу!       Коул обернулся и одарил сэра Барриса самым осмысленным и полным укоризны взглядом, за всё недолгое время их знакомства.       - Мне сложно говорить так, чтобы ты понимал, - пожаловался он. – Мысли людей тянутся во все стороны. А слова - это как стиснутое между камней рагу или вязание. Если ты перестанешь бояться и сначала дослушаешь – это может помочь мне помочь вам!       Тут странный одержимый, наконец, запутался в собственных словах, и умолк, потирая лоб.       - Что ты такое? – решился сэр Баррис. Он знал, что с демонами ни в коем случае нельзя разговаривать… но непохоже, чтобы имело смысл просто молиться и ждать помощи.        - Я – Коул, - повторил одержимый. – И я не одержимый. Можно быть одержимым наоборот? Сначала я был духом.       Сэр Баррис никак не прокомментировал это объяснение. Но Коул явно что-то услышал, потому что покачал головой.       - Не в теле человека, нет!       И исчез.       А потом снова появился, уже сидя у стены рядом с сэром Баррисом.       - Видишь? На самом деле меня нет, но когда сосредоточусь – я здесь. Ты храмовник. Ты должен понимать, как это происходит, лучше меня.       Сэр Баррис только чудом остановил руку с кинжалом и зажмурился. Спустя где-то час, когда все известные ему способы распознать вокруг себя демоническую иллюзию не помогли, рыцарь вынужден был признать закуток пекарни, сломанную ногу и убогое одеяло реальностью.       За это время демон успел исчезнуть и снова появиться – совсем не по-демонически, из старой печи, - с краюхой горячего, исходящего паром хлеба. Есть его сэр Баррис не рискнул, но изделие теринфальских кухонь опознал. Обозначив кормление пленника, Коул скукожился в углу и затих. Если он и был демоном – то воплощением особенно скучной безысходности.       Сэр Баррис не мог сказать, как долго разрывался между отвращением от разговора с демоном и надеждой выбраться и предупредить собратьев. Он хотел верить, что прошли многие дни, но рационально склонялся к паре часов. Бездействие всегда давалось ему плохо.       - Послушай… Коул, - рискнул он. – Если ты дух, то дух чего?       - Не думаю, что я всё еще дух, - вот уж кого молчание точно не напрягало. – Я слышу боль, и хочу помочь. Но ты мне не веришь. Запах мела и смолы. Дешевые свечи. Пятна чернил въелись в пальцы. Почему перо так плохо заточено? «Демон всегда знает ваши слабости, и какими словами воздействовать на вас», - закончил он, вяло процитировав рыцаря-наставника. – Я просто здесь есть! Не знаю, как объяснить. Но тебя беспокоит не это.       - Почему ты меня сюда притащил? – не дал сбить себя с толку рыцарь.       - Ты очень переживал о своих товарищах, - пожал плечами Коул. – Не боялся умереть. Боялся, что не успеешь им помочь. Песня твоих слез была очень чистой. Я тоже хочу помочь. Красная песня делает больно, надо заставить её замолчать.       И замер, не мешая рыцарю хвататься за голову и бормотать очередную молитву.

***

      В Убежище стало не хватать почтовых воронов. Жозефина и Лелиана рассылали птиц в таких количествах, что слуги уже заключали секретные пари о том, подерутся Советницы за очередного пернатого гонца, или нет.       Жозефина готовила почву для всего, что Лелиана и Эвелин могут учудить. Если раньше она искала подходы к союзникам Храмовников, то теперь спешно пыталась повлиять на сомневающихся. И даже наладила переписку с парой их открытых противников.       Инквизиции нужны были мечи храмовников - но не сильный орден, способный сам диктовать правила. Милая Эвелин не понимала, что по настоящему влияние Инквизиции требовалось вовсе не для начала диалога с рыцарями.       Лелиана была согласна с тем, что храмовников стоило выковырять из крепости. Но она едва ли не лучше всех представляла, чего рыцари могут потребовать в обмен на помощь... и чем это грозило обернуться. В самом лучшем случае выполнение их требований поставило бы крест на всех реформах Джустинии и отбросило отношения Церкви, магов и храмовников на многие века назад.       Чтобы избежать этого, необходимо было не только найти для рыцарей достойные причины согласиться на союз. Выступление Вестников в Вал Руайо привлекло в ряды Инквизиции множество людей.. и не только. Но вздумай они навязать какое-то решение храмовникам силой – рыцари бы их просто смели. За исключением орлесианских шевалье, в мире сложно было найти большую группу более искусных воинов. У Инквизиции были зародыш репутации и Вестница, не способная в одиночку закрыть Брешь, а у Храмовников была сложившаяся за века репутация надежных защитников людей от колдовских тварей и прочих бед. Без рычагов воздействия храмовники просто перемололи бы и поглотили Инквизицию – о союзе равных не шло и речи.       Орден необходимо было сломить. Во имя Инквизиции, всех достижений и надежд Джустинии и будущего Тедаса.