Парами ходят корабли

Воспоминания уже давно не тянулись тесным полотном. Один за другим они всплывали отрывками ткани, кляксами бесформенными и не всегда осмысленными, разорванными, кажется, наплывающей и зудящей болью, что висит свинцовым шариком в затылке. Лежа на твердой больничной кровати он более неспособен при её приближении слабо ухмыльнуться и отойти, будто обещая семейного тепла, но после. Теперь же она совсем близко, близко до невероятного уровня, близко настолько, что он чувствует дряблой кожей рук её рваное дыхание - и что самое настораживающее, так должно быть. Директор Института смотрит в лицо с угасшим испугом в светлых водянистых глазах, с широким фигуристым носом и волевым подбородком, как у него самого; в лицо оскорбленное невзгодами Пустошей и опасностями Содружества, но при этом, все ещё много красивее других лиц. Он всматривается, цепляется за каждую веснушку, за каждое родимое пятно, за каждый знак отличия до тех пор, пока портрет не начинает расплываться с новым приступом болезни, сворачивающим ему шейные позвонки. Кажется, она понимает, что ждать исполнения обещания до истерики бессмысленно. Мысли Директора вновь и вновь оглядываются назад, к его Институту, но он одергивает их, заставляя думать о матери. В такую минуту принято выражать свое почтение к семье. Семье. ... ..."Шон, я всего лишь сделаю небольшой укольчик. Это будет совсем не больно," - слышатся эхом памяти мягкие слова, совершенно лживые для ребенка, но отчего-то милые сердцу Директора, - "Я же говорила, Шон, это будто укус ма-а-аленького комарика..." Это была маленькая лаборантка, ассистентка, контраст детства суровым и вечно серьезным ученым. Она всегда производила впечатление зверька, маленького и смешного - вроде мыши. У неё даже были такие же седеющие, серые жиденькие волосы, она вечно суетилась, что-то делала и не останавливалась ни на секунду. Была из тех людей, каких понимаешь только с возрастом - как сейчас. Мать совсем не похожа на неё. Мать - крупная, плечистая, крепкая женщина со сталью в глазах, что сейчас, впрочем, грозится вот-вот расплавиться ртутью. Всегда уверенная, всегда бесстрашная, всегда до безумия ответственная, но ни в коем случае не мелочная или пристрастная. Лаборантка всегда пыталась говорить с Директором-ребенком слащаво и нежно, но не вынося брыкающихся ответов подопытного-сорвиголовы, вскоре срывалась на крик, чуть ли не силой запихивая его в модуль с целью провести нужный опыт или взять образец ткани. По детским щекам текли тогда слезы обиды, а потом и глаза неуверенной во всем женщины становились влажными от собственной жестокости. Наверное, надуманной. Мать складывает слова со справедливой строгостью и безграничным пониманием - её робость и первоначальный ужас давным-давно канули в Лету. В ней больше логики и здравого смысла, чем, кажется, во всем Содружестве вместе взятом. Она тянется к родной крови, к нему самому, к Директору, но не повисает петлей висельника на шее. Умеет держать дистанцию. Лаборантка никогда не препятствовала своему желанию прикоснуться. Она любила гладить драгоценного подопытного по голове, ерошить его короткие волосы, а он в ответ сопел зло и бессмысленно, раздражаясь от таких прикосновений. Она считала, что у неё появился все-таки сын - он считал, что у него нет мамы. Его бесили эти выходки, и его нрав ранил маленькую женщину до неприличия, а тому было вовсе все равно. ... Мать, настоящая, живая, та, что сейчас рядом с ним, была бы пределом мечтаний для Директора, будь он на полвека помладше. Наверное. ... Директор понимает, что так и не вырос из состояния озлобленного, жестокого и бездумного юнца, каким был ранее, и с греющей душу мерзостью отмечает, как было забавно смотреть на выражения всех этих "глав отделов", которые уже давно разевали свои жадные рты на его место. Он принял свое решение в пределах высказывания: "Не мне, так никому другому!" - и оборвал, как казалось, всякую надежду. Все, чего достиг Институт - это его достояние, его владение, которое не стоит отдавать без боя никому другому, даже самой смерти. Передача власти матери, пусть которая и почти ничего не мыслит в науке, была бы долгожданным плевком в морду всем, кто этого заслуживает - и безграничное господство если не его самого, то той половины, которую он вобрал в себя от своей родительницы. И месть, да. Месть за отобранное детство, за отобранную жизнь, за каждый удар мальчишеской рукой по стеклу модуля. Она все ещё здесь, не стоит забывать. Странно. Сейчас идея оставить близкого родственника за нового главу Института уже не кажется такой отчаянно безумной. ... Боль топит в себе сознание, и картинка перед глазами совсем размывается, расплывается, будто нарисованная акварелью. Веки опускаются вниз, старческие глаза закрываются, и Директор проваливается в сон, бросив короткую фразу фигуре рядом. Там, в туманных далях Морфея, он видит себя совсем маленьким мальчиком, одетым в кристально белый комбинезон лаборанта, выпущенным наконец погулять вне своей клетки. Он бежит по лестнице вверх, буквально взлетая от юношеской легкости и порывов нетерпения, бежит все быстрее и быстрее, стремясь скорее попасть в жилой блок, где приветливая лаборантка-мышка уже готовит восхитительный завтрак, не идущий ни в какое сравнение с этими пищевыми добавками. Он уже чует запах свежего хлеба, слышит женский голос, что-то напевающий себе под нос - и становится так свободно, так просто и восхитительно, что он забывается вовсе: толкает работающего над чем-то роботизированного синта, перепрыгивает через аккуратную клумбу, проносится мимо машущей рукой знакомой, будто не замечая её. Звонко смеется, когда неловко распахивает металлическую дверь, врывается внутрь, сворачивает на кухню... И останавливается. Через приоткрытое окно льется солнечный свет. Слышится пение птиц во дворе. В гостиной бормочет что-то диктор из телевизора. В дверях гостиной видел силуэт мужчины, листающего свежую, хрустящую газету. У шипящей маслом плиты стоит женщина. Она оборачивается. У неё то самое лицо. Лицо Матери. "С добрым утром, Шон." - говорит она. Наступает тепло, и белый цвет модуля исчезает навсегда. ... Аппарат, воспринимающий ритм сердцебиения Директора, захлебывается монотонным писком.