Стук копыт

POV Анхель Вечерние сумерки сгущаются над бескрайнем полем жухлой рыжеватой травы. Ветер, пронизанный запахами опавших листьев и сырой земли, надувает мою куртку, забираясь холодными пальцами под рубашку и вызывая дрожь. В стремительно темнеющем небе нет больше ни отблеска закатного солнца, только тяжелые гигантские облака, так и грозящиеся разразиться ливнем. Холодает так быстро, что я начинаю жалеть об оставленном дома свитере. Но сейчас не время возвращаться за ним. Этот час между ночной тьмой и закатом так короток, но так ценен для дела, которое я намерен сегодня закончить. В Синий час исчезают тени и становятся видны Они. Их невозможно услышать, ведь их копыта не касаются земли. Ощущать их все равно, что мерзнуть от ветра. И только их теневые силуэты могут выдать их в час, когда не может быть теней. Я запахиваю плотнее жесткую холщовую куртку, напряженно вглядываясь в волны бесцветных трав. Рядом со мной в нетерпении возится невысокий рыжий жеребчик, беспрестанно принимаясь бродить туда-сюда и почти игнорируя короткий повод, на котором я его держу. Время от времени он делает попытки наклониться к траве, и тогда мне приходится одергивать его, на секунду отвлекаясь от наблюдения. На самом деле, пока рыжий спокоен, я могу не напрягать зрение: простые лошади тонко ощущают присутствие своих сверхъестественных собратьев и начинают нервничать, уловив их приближение. Но сегодняшняя охота слишком важна, чтобы откладывать ее, поэтому я не хочу упустить шанс добыть, наконец, драгоценного сумеречного коня. Внезапно рыжий замирает, поводя ушами и издавая тихий храп. Его взгляд устремляется вдаль, туда, где я пока что вижу лишь темные силуэты одиноко стоящих деревьев. Любой другой на моем месте решил бы, что конь услышал шебуршание мыши, или приметил одинокого лиса, скользнувшего в сизые заросли. Но я точно знаю, что жеребец слишком беспечен, чтобы отвлекаться на подобные мелочи. Значит они близко. Конь так напряжен, что едва реагирует, когда я сажусь на него и слегка толкаю пятками в бока. Мне приходится чуть одернуть его, чтобы добиться нескольких неуверенных шагов вперед. Рыжему и страшно, и интересно, он хочет приблизиться к своим дальним диким сородичам, но в то же время он безмерно боится их. Притяжение сумеречных сильно, оно пахнет для жеребца свободой и безумством, но он уже познал уют теплой конюшни и бесконечного ароматного сена, поэтому все, что он может себе позволить, это удаленная тоска по воле. Я подбадриваю его, заставляя двигаться вперед, идти быстрее, переходя, наконец, на неспешную рысь. В таком темпе мы медленно пересекаем поле. Я позволяю рыжему самому выбирать дорогу, зная, что он в любом случае выведет меня к Ним. Тишина словно звенит в моих ушах. Ветер давно затих, и некому больше беспокоить бескрайнее рыжеватое море. Все что я слышу это шорох травы, сминаемой копытами лошади, да стук собственного сердца. Они близко, я знаю это, я их почти чувствую. Остается только ждать, когда они почувствуют рыжего и попробуют втянуть его в свою игру. В напряженном ожидании тянутся томительные минуты. Мне кажется, что проходят часы, хотя еще даже не до конца темнеет. Глаза слезятся от бесконечных попыток разглядеть хоть что-нибудь в этой синеватой полутьме. Я начинаю думать, что они никогда не покажутся, что все бесполезно и лучше нам развернуться и поехать домой, как вдруг среди трав мелькает светлая грива. И еще одна, и еще. Они окружают нас, двигаясь бесшумно и поднимая прохладный ветер. Они так близко, что я могу различить изящные шеи, мощные крупы, длинные ноги. Их хвосты то и дело касаются нас, их глаза сверкают. Они движутся равномерно по кругу, и их танец похож на буйство, и на игру одновременно. Рыжий беспокоится, он растерян, ему безумно хочется последовать за Ними, но моя рука жестко одерживает его, возвращая к реальности. Нужно прекращать игру по их правилам, иначе нас обоих никто больше не увидит. После этой карусели сумеречные начнут петь голосом степного ветра, зачаровывая нас, забирая волю и неумолимо подводя к черте, отделяющей жизнь от смерти, и тогда… Я начинаю внимательно всматриваться в окружившие нас силуэты. Взгляд сразу же цепляется за темную, почти черную шкуру и густую всклокоченную гриву. Этот конь приближается к нам чаще других, то и дело норовя толкнуть или задеть моего жеребца. Его наглость почти раздражает меня, но я знаю, что именно она сыграет с ним злую шутку. Остается только достать веревку с петлей, перевитой серебряной нитью, и ждать удобного случая. Вороной никак не отстает от рыжего, который едва сдерживается, чтобы не укусить и не лягнуть его в ответ, а я прицеливаюсь, выбирая момент. Вот черная голова вновь мелькает, приближаясь к нам, я успеваю заметить аккуратные маленькие уши, прежде чем набрасываю петлю на шею сумеречному коню. Он поднимается на дыбы, оскаливая зубы, и кричит, словно от жуткой боли. От этого крика остальные кони мгновенно разбегаются, я не успеваю уловить даже их очертаний. В данный момент меня куда больше заботит взбешенный зверь, мечущийся в паре метров от меня и в ярости старающийся вырвать из моих рук тонкую, но очень прочную веревку. То и дело взбрыкивая, он пытается кидаться на меня, но рыжий вовремя реагирует и не подпускает коня ближе, чем того позволяет веревка. Сумеречный бьется недолго — серебряная нить ослабляет его, вытягивает силы, заставляя перестать сопротивляться. И черный жеребец сдается. Я вижу, как надуваются его бока, как он бьет копытом, но больше не рвется. Можно сказать, он смирился. Теперь у меня новая задача — отвести безумного магического зверя в конюшню и поставить в обитый серебряными пластинами денник. Путь до деревни занимает у нас меньше сорока минут. Все это время я пытаюсь прикинуть, какой процент от продажи сумеречного выделит мне хозяин и хватит ли этого, чтобы хотя бы частично покрыть мой долг за жилье. Маркус Валлен доходчиво разъяснил мне, что если на этой неделе он не увидит от меня денег, я могу выметаться и освобождать старый покосившийся дом, который еще мой отец умудрился отстроить, а затем заложить тому самому Валлену. Так как требовать у хозяина расчет раньше срока было бесполезно, я согласился на его предложение пойти и поймать сумеречного коня. Любой другой покрутил бы пальцем у виска на эту просьбу. И правда, ловить сумеречных это все равно, что лазить в небо за звездами. Эти существа скрытны и осторожны, их практически невозможно выследить, если только они не захотят показаться сами. А если показались — берегись их голосов. Далеко не каждый может подобраться к ним так, чтобы они запели не сразу, для этого нужна осторожность, и, конечно, лошадь, не боящаяся сумеречных коней. Идти на охоту пешим — значит писать в дороге завещание. Можете быть уверены: пение этих дьяволов настигнет вас незадолго до того, как вы увидите свою смерть, восседающую на спине одного из них. Сегодня я отделался очень легко. Можно сказать, мне несказанно повезло. А может сумеречные просто устали прятаться от меня восьмую ночь подряд и решили сами убедиться, что я полный дурак, раз преследую их. Так или иначе, но у меня на привязи прямо сейчас понуро бредет один из них, едва ли догадываясь о своей дальнейшей судьбе. Деревня встречает нас почти полной тишиной. В окнах многих домов горит свет, но никого уже не видно на улице. Тем лучше. Я могу спокойно довести вороного до конюшен хозяина. Мы минуем еще пару домов и оказываемся у широких кованых ворот. Я спешиваюсь, держа в одной руке повод от уздечки рыжего, а в другой веревку, которая несильно сжимает шею сумеречного. Прислуга уже заметила нас, заметила, что я вернулся с двумя лошадьми, поэтому все спешат открыть ворота и убраться подальше в суеверном страхе перед смертельно опасным существом. Мы проходим во двор. Я ощущаю на себе множество взглядов, но лишь один мальчишка-конюх осмеливается подойти ко мне и увести рыжего коня в конюшню. Немного погодя я отвожу вороного туда же, недолго повозившись, снимая с него петлю. Его денник гораздо больше, чем у обычных коней, метра четыре на четыре, и весь обит серебром. Лично я считаю это издевательством, ведь достаточно четырех серебряных монет по углам денника, чтобы сумеречный не убежал, такое же обилие серебра иссушит его и вскоре превратит в почти обычную клячу. Но не я здесь хозяин, и не я волен решать, как будут содержаться пойманные кони. Все, что мне остается — смотать злополучную веревку и уйти, бросив последний взгляд на свою жертву. Его продали через два дня после поимки. Измученного и практически истощенного магически. Серебряные стены сделали свое дело, и я мог лишь искренне удивляться тому, как он держался на ногах. Весть о том, что поймана сумеречная лошадь номер десять, разлетелась мгновенно, и предложения о продаже посыпались на хозяина со всех сторон. Ему лишь оставалось выбрать наиболее выгодное. Я стоял и смотрел, как вороной покорно заходит в коневозку, как передергивается от попыток погладить его бархатную шкуру, как игнорирует предложенное ему сено. Я смотрел, и мне было стыдно и больно. Я понимал, что такова моя работа, и этот конь не первый, и не последний, но мысль о том, что я сохранил свой дом, забрав при этом чужой, преследовала меня еще долго после того, как сумеречный уехал.