Четыре истории из жизни простого колдуна

Жизнь мотылька коротка и удивительна. Поздней весной он вылупляется из куколки и расправляет белые, нежные крылья; под жарким солнцем они быстро подсыхают и наливаются силой, и вот уже мотылёк покидает свою веточку, отправляясь в первый в своей жизни полёт. Подхваченный весенним ветром, он порхает с цветка на цветок, и ветер несёт его на восток, за холмы и поля. Мотыльку нравится плыть в воздушных потоках, с высоты своего полёта он смотрит на зелёные травинки, бегущих по своим делам муравьёв и жука-рогача, деловито ползущего по земле. Мотыльку интересно посмотреть, куда следуют муравьи, и хочется познакомиться с жуком, и он садится на широкий лепесток тюльпана. Тюльпан покачивается едва уловимо — влево-вправо, влево-вправо. Мимо пролетает огромный шершень; он громко гудит и больше мотылька в несколько раз, а ещё от него так сладко пахнет медовым нектаром, что липкий шлейф тянется следом на добрые метры. Мотылёк пытается догнать шершня, но ветром его разворачивает обратно и несёт дальше, туда, где за речными камышами виднеются человеческие дома. Люди очень быстрые: от движений их рук мотылёк переворачивается в воздухе и беспомощно машет крыльями, пока, наконец, не получается выровнять полёт. Ещё люди очень грубые и неосторожные, понимает мотылёк, когда его ловят влажные и кожистые лапы маленького человека. Крылышки липнут к розовым пальцам, оставляя белые разводы; розовый цвет — цвет весны и цветов, и мотылёк ощупывает человека усиками. Ему кажется, что где-то здесь подвох: цветы есть, а сладкого нектара нет; мотылёк ползает по пальцам, рассерженно потирает лапки и взмывает вновь. Мотыльку отмерено так мало времени, что он хочет скорее увидеть и узнать всё на свете. Он планирует с крыши на крышу и жадно впитывает все знания об открывшемся ему мире: оказывается, что люди подолгу сидят на одном месте, а ветер даже не беспокоит их. Маленький мотылёк так хочет посмотреть на диковинную жизнь ещё, однако ветер решает иначе, и вот уже белые крылышки снова борются с сильным потоком. Когда последний, багряно-красный, солнечный луч гаснет, пряный от аромата цветов воздух становится слишком холодным для мотылька. Подходят к концу часы его существования, и мотылёк грустит: как ему не хочется покидать этот красивый и необъятный мир. Он так сильно желает остаться здесь ещё ненадолго, что не замечает, как небосвод поднимается Луна, а затем — вновь солнце. Мотылёк расправляет крылышки и с удивлением ощущает, что ветер ему теперь совсем не помеха.

~

Мотылёк сидел на ирисе и помахивал крылышками так спокойно, словно затяжного летнего дождя для него не существовало. — Смотри, опять прилетел, — толкнул один послушник другого, вместе они принялись глазеть на цветник до тех пор, пока учитель не кашлянул строго, привлекая к себе внимание. Мицунари тоже скосил глаза вправо, желая посмотреть на мотылька, но того на цветке уже не было. Искать и ловить мелких духов было главной забавой учеников колдовского додзё; никто из учителей никогда не препятствовал шумным облавам, заканчивавшимся непременно синяками на коленях и под чьим-нибудь глазом, однако Мицунари не участвовал в них. Может, из-за того, что это было ниже его статуса, а может — потому что не брали другие ученики. Иногда Мицунари хотелось стать таким же, как неуловимый мотылёк, и летать-летать-летать по свету, не размениваясь на глупых в большинстве своём людей и рутинную работу; прикрыв глаза, он совсем на минутку замечтался и проснулся от вцепившихся в ухо старческих пальцев. — Ты что, негодник, себе позволяешь? — визгливо спросил учитель, сжимая пальцы ещё крепче. На глаза Мицунари навернулись слёзы, но он молча вскинул лицо и впился взглядом в светлые, с коричневыми прожилками, как у волка, глаза учителя. Старика он не любил: за отношение к послушникам, за нудные лекции и умение оказываться там, где происходило что-нибудь, что было запрещено правилами. Сладкие булочки, с таким трудом выменянные за самодельные амулеты, учитель отбирал и уносил в кухню, дырки в заборе собственноручно латал глиной и заговорёнными офуда, а нарушителей на долгие семь дней приставлял к кухарке или слугам. Сколько раз Мицунари драил полы в додзё или таскал огромные и горячие котелки с рисом; это не прибавило ему ни капли уважения к склочному учителю. Впрочем, сам учитель знал — или делал вид, что знает, — о чувствах Мицунари к нему, как знал и о хвалёном упрямстве Мицунари, а потому достаточно скоро отстал. — Маленький нахал, — только и проговорил он напоследок, возвращаясь на свою подушку и чинно подбирая полы светлых одежд. Класс глядел на него, затаив дыхание, и старик опомнился, гневно посмотрев на каждого, кто прервал кропотливую работу над письмами. Мицунари вздохнул: между прочим, он закончил свою работу ещё утром, и теперь скучал, дожидаясь, пока же самые отсталые из обучающихся в его классе ученики отложат кисти в сторону.

***

Учиться в додзё Мицунари нравилось больше, чем работать в храме. Конечно, раскрашивая густой тушью статую Каннон, Мицунари надеялся, что теперь-то его точно отошлют обратно домой, в родное имение, где он сможет вместе с братом обучаться не писулькам, от которых болит спина и затекают ноги, а из-под ногтей долго не вымываются остатки туши, но воинскому искусству, однако наставники поступили иначе. В один прекрасный день вскоре после того, как Мицунари отчитали и посадили на пресные лепёшки и воду, — если можно назвать прекрасным день, когда от голода желудок липнет к спине, а колени болят от еженощного сидения на татами, — к храму подъехала чистая и опрятная повозка. Мицунари, тайком потирая колено пяткой, стоял позади наставника и хмуро смотрел, как из повозки выбирается дряхлый старик в длинных белых одеждах, похожих чем-то на юбки монахов. Старик так долго шёл по невысокой лестнице к храмовым воротам, что наставник решил помочь ему подняться. — Мы ждали вас со вчерашнего вечера, господин колдун, — воскликнул он, подставляя старику плечо, но тот только махнул рукой и одолел ещё пару ступенек. — По дороге пришлось задержаться в одной деревушке у реки, — степенно сказал старик и наконец оказался на площадке. Пот лил с него градом, однако старик даже в таком положении сохранил свой невозмутимый вид и только обтёрся тряпицей, вытянутой из недр сумы на поясе. — Извини, друг мой, но остаться у вас на денёк-другой уже не получится. Дела, ну ты же знаешь и сам. Наставник кивнул и, к изумлению Мицунари, не стал уговаривать гостя даже переночевать. — Обидно, да что поделать, — улыбнулся наставник. — Тогда давай завершим наши дела поскорее, чтобы вам выдвинуться в путь до сумерек. Сильные пальцы клещами сомкнулись на плече Мицунари, и наставник подтянул его к себе ближе. — Вот он, наш Мицунари. Мицунари смотрел, как старик оглядывает его с ног до головы и о чём-то думает, задумчиво пожёвывая губами; Мицунари не нравилось чувствовать себя товаром в лавке купца, но держали его слишком крепко даже для того, чтобы просто отойти на шаг в сторону. Наконец старик удовлетворённо кивнул. — Да, он мне подходит, — сказал он и вновь потянулся к суме. — Нет-нет, не стоит денег, — поспешно сказал наставник, отпуская плечо Мицунари и взмахивая по-птичьи суетливо руками, — этот парень та ещё проблема. Пакостный, как сама лисица в шкуре человека, упрямый и грубый. Я даже удивлён, что ты согласен забрать его! — Полно, полно, — примирительно коснулся локтя наставника старик. — В моём деле парнишка найдёт себя, не бойся. А деньги всё равно возьми, считай это пожертвованием от старого друга на благое дело. Мицунари растерянно переводил взгляд с одного на другого и сжимал-разжимал кулаки; он и подумать не мог, что его перекупят, как скотину, его — сына помещика! Подумать только, если матушка или отец узнают — а они узнают непременно, людская молва быстро разнесёт по округе, что помещичьего сына при храме больше не видать, что произойдёт в семье. Мицунари подался к наставнику и схватил того за рясу. — Вы шутите? — спросил он. — Я хочу вернуться домой, а не идти куда-то и с кем-то! Мои родители… — Твои родители в курсе, мальчик, — мягко перебил его старик и поклонился наставнику на прощание. — Так что пойдём, нам надо успеть доехать до города раньше, чем наступят сумерки. Додзё встретило Мицунари глухим забором — не хуже, чем в замках, подумал Мицунари, тайком жадно осматриваясь, — и неприветливым бормотанием вышедшего навстречу ключника. За три ночи пути Мицунари уже узнал, что ему уготовано место в монастыре, где детей обучают премудростям оммёдо, и потому не ожидал, что первым человеком, встреченным им там, окажется обычный мужчина в помятой юкате, явно вытащенный из постели в столь поздний час. — Мы ожидали вас раньше, господин, — тем временем не слишком учтиво поклонился он, отводя фонарь в сторону; Мицунари с удивлением заметил, что лицо мужчины испещрено морщинами, а на голове почти не осталось тёмных волос. Это смутило его — краем уха, но он знал о колдунах, и образ дряхлых старцев ну никак не вязался в его воображении с тем, что о них рассказывали тайком другие послушники. Повозка, тихо поскрипывая колёсами, въехала во двор; ключник долго возился с засовами, пока Мицунари помогал своему спутнику спуститься на землю. Покряхтывая, старик потёр поясницу и ещё — который уже за путешествие — раз улыбнулся Мицунари благодарно. — Ну, это теперь твой новый дом, — радушно обвёл он рукой двор и додзё в окружении лишь угадывающихся очертаний деревьев. Блики от фонаря скользили по ним, и Мицунари стало жутковато. Говорят, что в услужении колдунов есть ёкаи и даже демоны, а ну если один из них сейчас бродит где-то поблизости? Мицунари повёл плечами и болезненно напрягся, преодолевая дрожь. Ему было лишь тринадцать — по меркам их родного поместья, он уже почти взрослый мужчина, но в памяти всё ещё хранились страшилки, рассказанные братом в темноте их покоев. — Это правда, что вы повелеваете духами? — выпалил Мицунари, когда старик уже начал разворачиваться в сторону додзё. Тот добродушно хмыкнул и, кажется, даже подмигнул: — Это ты должен узнать и понять сам. А теперь — спать.

***

Отведённый на свободные дела час Мицунари провёл в библиотеке: искал что-нибудь, что помогло бы ему отговориться от учительского наказания за самовольную выходку на уроке. Можно было попробовать сказаться больным, но “болел” Мицунари исправно каждый месяц; настолько исправно, что старшие ученики уже отпускали о нём скабрезные шуточки. Не найдя ничего интересно, Мицунари отложил свитки в сторону и тоскливо вздохнул: ну кто виноват, что из всех письменных наук лучше всего ему даются точные? Считать и вычислять, вести учёт Мицунари любил ещё с детства; он был паршивым лидером и совершенно не мог найти общий язык со сверстниками, вместо этого грубя или и вовсе игнорируя их попытки подружиться, однако это не мешало ему неплохо координировать действа юных послушников. В родном храме Мицунари не особо любили, но более-менее слушались; в додзё же — не любили и не слушались совсем. Успев переругаться со всеми в первый же месяц и нажив себе врагов в обществе колдунов-недоучек, Мицунари то и дело оставался в гордом, как ему хотелось думать, одиночестве. На кухне и в залах он дежурил один; мёл дорожки, убирал листву и ухаживал за цветниками тоже один, а вечерами то и дело обнаруживал у себя в футоне жуков или птичий помёт. Если находился преступник — то месть бывала страшна, и тот сталкивался не просто с земляным червяком в тарелке или испорченными письмами, но с настоящими бумажными куколками; Мицунари быстро наловчился делать их и посмеивался, глядя, как куколка мельтешит перед чьим-то лицом. Если же виновник не находился — что было реже, то Мицунари подкладывал офуда подо все футоны, и всю ночь послушники возились в своих постелях, не понимая, что же мешает им уснуть. При всём своём упрямстве и вредности Мицунари не был тем монстром — сыном лисицы, как о нём говорили за спиной. Ему было не чуждо сострадание к чужой боли, и пусть выразить его он не мог, стесняясь и вместо этого теряясь, на помощь своим же врагам приходил исправно, чем и пользовался каждый, кто знал, как подступиться к Мицунари. Он был честен и прямолинеен, не терпел глупости и нервничал, когда его хвалили, а посему исполнял свою работу ответственно и скромно, за что некоторые и вовсе решали, что он — самый настоящий лис в человечьей шкуре. От размышлений Мицунари отвлёк тихий шорох: словно что-то тихо скреблось в сёдзи. Сглотнув и сжав рукой омамори, Мицунари поднялся и приоткрыл дверь; снаружи не было ничего, даже самой завалящей тени самого завалящего ёкая — и то потому, что последнего с гиканьем прогнали за забор пару дней назад. Успокоившись, Мицунари хотел уже вернуться на своё пригретое место, как заметил на лампе мотылька. Тот осторожно перебегал по бумаге и хлопал крылышками; кажется, он хотел взлететь, но отчего-то медлил. Мицунари подумал, что глупого мотылька угораздило сесть на офуда, однако то ли офуда уже стёрлась, то ли мотылёк был сильнее, чем казалось, но ему удалось вырваться из ловушки. Наверное, мотылёк был ещё слишком слаб для полётов, и Мицунари подошёл поближе: рассмотреть узоры на крылышках и, если повезёт, даже потрогать. В храме ему привили уважение к природе и её обитателям; убить мотылька было немыслимым делом, и потому Мицунари всегда стремился избегать духов. Он считал, что лучше провалить домашнее задание совсем и позволить птице сбежать из силков, чем запечатать её в них навечно, лишив радости полёта. Мотылёк чуть-чуть пошатнулся, когда Мицунари плюхнулся рядом и наклонил к лампе лицо; нос и щёки обожгло жаром, но мотыльку было хоть бы хны: он беззаботно перебегал по рейкам и совершенно не испугался поднесённых пальцев. — Ну давай, иди же сюда, — прошептал Мицунари, от усилия высовывая кончик языка и пытаясь ногтём поддеть тонкие лапки. — Я не обижу тебя, просто хочу посмотреть, идиот. Ты ведь сгоришь, если продолжишь сидеть тут! Мотылёк внял уговорам и позволил взять себя за крылышко; на подушечках пальцев осталась беловатая пыльца, однако крылышко ничуть не пострадало. Мицунари поднёс ладонь к глазам поближе и всмотрелся: мотылёк смешно шевелил усиками и потирал передние лапки, казалось, что он замышляет что-то подлое. Мицунари рассмеялся и, набравшись смелости, погладил его; ощущения были очень странные, возможно, именно так и отзывались на прикосновения духи. Вдоволь наигравшись с мотыльком, Мицунари решил вернуться к книгам. Он ссадил мотылька на пол и, всё ещё поглядывая на него, углубился в чтение; мотылёк же, поползав вокруг какое-то время, забрался Мицунари на плечо и замер. Так началась странная дружба юного колдуна и безмолвного духа. Ближе к осени, когда дикая жара спала и пришла пора готовить додзё к зимовке, учитель решил, что стоит обновить все амулеты, охранявшие монастырь от лишних духов. Ученики приняли это решение с восторгом: ведь оно значило, что каждый из них теперь может попробовать себя в настоящем колдовстве, и кто знает, быть может, именно их чары защитят додзё от оголодавших зимних ёкаев. Мицунари же отнёсся к нему иначе и долгое время ходил с хмурым взглядом, вызвав удивление даже у привыкшей ко всему кухарке. Добрая женщина, изредка подкармливавшая послушников, пихнула ему в руку пресных лепёшек, хотя Мицунари пришёл за водой с мёдом — для мотылька. Одной рукой держа пиалу, а второй — прижимая к груди тёплые лепёшки, Мицунари выскользнул во двор и, миновав всех, кто попадался ему навстречу, пробрался в заросли кустов. Там он последнее время прятал мотылька, чьё появление каждый раз вызывало нездоровый ажиотаж у учеников. Пару раз на него планировали облаву, но Мицунари успевал перенести пиалу в другое место, и мотылёк избегал участи быть запечатанным в каком-нибудь камне. Мицунари не знал, понимает ли он хоть что-нибудь из человеческой речи, но журил за своеволие. — Нам придётся расстаться с тобой, — сказал он, садясь на протёртую циновку и складывая рядом лепёшки. Мотылька они не заинтересовали, однако от сладкой воды он не отказался и сил на край пиалы, хоботком собирая с них капли. — Скоро учитель обновит все печати, и ты не сможешь здесь больше летать, а в дом я тебя взять не смогу, там слишком много людей. Ты ведь понимаешь меня? Мотылёк развернулся к Мицунари спинкой, и тот подумал, что мотылёк не согласен с таким решением. Жуя лепёшку, Мицунари смотрел, как мотылёк моет лапки, а потом провёл по крылышку пальцем. — Ну пойми, если я тебя оставлю, то подвергну опасности. За забором куда как интереснее, чем у нас. Ну сам посуди: здесь одни и те же лица, одни и те же цветы, даже поживиться нечем, сплошной рис, — на этих словах Мицунари сморщил нос и продолжил: — А там — целые луга, леса и есть даже море, я сам его не видел, но мне рассказывали, что там так много воды, что в бури она смывает целые деревни. Ещё там есть замки, знаешь, какие они красивые? Если бы мы могли ненадолго уехать, я бы показал тебе наше имение. Оно, конечно, не замок, но тоже большое. Эй, ты меня слушаешь? Мотылёк дёрнул крылышком и перепорхнул на лист; теперь Мицунари смотрел прямо на него. Смутившись, он отвёл взгляд и продолжил уже не так пылко. — Ну а зиму ты можешь переждать в каком-нибудь постоялом дворе, там всегда тепло. Или ты не боишься снега? Разумеется, мотылёк ему ничего не ответил. Мицунари тоже замолчал и с тяжестью на сердце поднялся на ноги. — Сегодня вечером я приду за тобой и вынесу за забор. Выползая из-за кустов, Мицунари даже не оглянулся, так тошно и грустно ему было бросать друга. Едва дождавшись, пока стихнут шепотки вокруг и все заснут, Мицунари осторожно сполз с футона и на четвереньках пополз к сёдзи. Сердце его колотилось в груди от страха, что его засекут, однако на энгаве никого не было, и он смог соскользнуть на землю, перебежками в тенях деревьев и травы добравшись до укромного уголка в саду. Мотылёк всё ещё был там, и его светлые очертания Мицунари заметил у себя под рукой. — Как хорошо, что ты ещё здесь, — с облегчением и одновременно тоской вздохнул он. Если честно, то ему до последнего хотелось, чтобы мотылёк улетел, и тогда можно было с чистой совестью забыть своё обещание, но мотылёк терпеливо дожидался его, и теперь Мицунари волей-неволей пришлось взять его на руку. Несколько дней назад он заметил, что по куче скошенной травы, сложенной в ровный стог у задней части забора, можно забраться повыше и, дотянувшись до края забора, сесть на него, обозревая окрестности сверху. Тогда он не решился остаться так дольше, чем на минутку, опасаясь, что его заметят, но сегодня же был полон решимости выпустить мотылька на волю, пусть даже его и накажут за то, что он среди ночи покинул спальню. Путь до забора был разочаровывающе короток. И так еле-еле бредя по траве и морщась от влажной холодной росы, Мицунари в последний раз игрался с мотыльком: сажал его на палец и смотрел, как тот перебегает по ладони, щекоча лапками и ощупывая усиками. Скорее всего, мотылёк знал уже всю ладонь Мицунари наизусть и игра это ему наскучила, но он продолжал балансировать на кончиках пальцев, лишь потом перепорхнув на локоть. — Ну, друг, боюсь, что это была наша последняя встреча здесь, — грустно сказал Мицунари, с трудом, но взобравшись по скользкому сену на забор и примостившись на самом его крае. — Обещаю, мы обязательно встретимся когда-нибудь там, на большой земле. Ветер едва ощутимо касался волос, путая их, и Мицунари раздражённо дёрнул головой; он не понимал, отчего ему так грустно и больно, ведь он делает для мотылька доброе дело и спасает от цепких рук юных колдунов, способных на любую хитрость. Мотылёк не спешил спорхнуть с руки и отправиться на свободу. Он всё так же потирал лапки друг о друга и медлил до тех пор, пока звёзды не скрылись за плотной пеленой облаков. Стало совсем темно, и Мицунари не увидел, но почувствовал, как мотылёк расправил крылышки и взлетел. Щеки коснулось что-то лёгкое и прохладное; коснулось и тут же пропало. Шевельнув пальцами, Мицунари понял, что мотылёк попрощался с ним. Больше он его не видел. Иногда Мицунари прибегал к забору и, подтягиваясь, заглядывал за него; осень сменила бесснежная влажная зима, за ней пришла весна и наступило ещё одно жаркое лето, а потом ещё, и ещё. Мицунари нет-нет, да смотрел на цветущие клумбы, надеясь увидеть там знакомый светлый силуэт, но среди порхающих ярких бабочек не было ни одной светлой.

***

Когда ворота со скрипом захлопнулись за спиной, а шарканье старого ключника стихло, Мицунари не удержался и обернулся. Додзё он покидал налегке, с одной лишь сумкой с пергаментом и чернилами за спиной — всем остальным он обзаведётся сам, заработав своими знаниями и умениями и золотые монеты, и крышу над головой, однако покидать место, ставшее за долгие годы домом, было всё равно грустно. Мицунари вздохнул и поправил катагину; дорога манила его и одновременно страшила — точно так же, как когда-то манило и пугало огромное додзё. В этом огромном мире у него не было никого, кроме далёкой семьи, но не для того он так долго учился хитрым наукам чар, чтобы сразу же вернуться домой. Упрямо смахнув с лица отросшие волосы, Мицунари сделал первый шаг в сторону ближайшего крупного села. Путь был неблизкий, но лежал через несколько небольших деревенек, где для колдуна всегда найдётся работа, особенно если он совсем молод и готов работать даже за медяки. Беззаботно насвистывая, Мицунари двинулся напрямик через поле и совсем скоро увидел среди цветов одинокую фигуру в бело-голубом хаори. Сердце в груди ёкнуло и забилось чуть сильнее; жадно вглядываясь в скрытый соломенной шляпой профиль, Мицунари сначала ускорился, но потом замедлил шаг. Незнакомец был всё ближе и ближе; Мицунари видел, как он оборачивается и как на губах его расцветает кроткая улыбка. Подойдя и замерев в нерешительности, Мицунари протянул руку и осторожно коснулся вышитого мона на рукаве хаори. — Я ведь сдержал обещание, да? — спросил он, находя прохладную руку и сжимая крепко дрогнувшие пальцы. — Несомненно, Мицунари, — впервые ответил ему мотылёк.