Четыре истории из жизни простого колдуна

Осада замка длится уже четвёртый месяц, и даже самые преданные воины начинают роптать. Припасы заканчиваются так быстро, что Юкимура думает сократить ежедневную пайку прислуги в пользу солдат, однако Нобуюки не одобряет этой идеи. Он всё ещё ждёт, что на помощь им придёт армия господина; но за сасимоно врага не видно ничьих больше. Алый закат окрашивает всё в кроваво-красные тона. Красный — цвет семьи Санада и цвет пролитой крови. — Брат, мы должны прекратить это, — говорит Юкимура, выходя на балкон; от гари костров на холме щиплет глаза. У противника бесчисленные сотни солдат, Юкимура может похвастаться лишь парой сотней своих и четырьмя — брата, но Юкимура знает свои земли как каждую чёрточку лица Нобуюки, а противник — лишь по старым картам. — Ты ведь видел, что писал мне господин, — отвечает, подумав, Нобуюки, даже не поворачивая головы. Юкимура знает, как надоел ему этот разговор, но не может больше молчать. — Но если мы не сделаем первый шаг, наши люди погибнут от голода или сами сдадут ворота! Ты этого хочешь? Нобуюки всё же смотрит искоса — Юкимура ловит его спокойный и сосредоточенный взгляд на себе; гневно смотрит в ответ, сжимая кулаки. У него больше нет сил ждать чего-то, что ведомо одному только Нобуюки, что занят больше письмами своего князя, нежели жизнью замка. — Я поведу свой отряд в бой завтра утром, — пылко говорит Юкимура; сердце его горячо бьётся в груди и рвётся вперёд, в гущу боя. Он самурай и не может допустить, чтобы его люди так ослабели от голода, что не смогут сражаться, он не имеет права, пусть даже брат считает иначе. — На рассвете я попытаюсь застать их врасплох. Не пытайся меня переубедить, лучше присоединяйся, вместе мы сможем всё, брат! Вместе! Он хватает Нобуюки за руку, сжимает запястье; солнце медленно садится, погружая мир в полумрак. Когда началась вражда между ними, думает Юкимура, заставая брата в зале в полном облачении. Синий цвет ему к лицу больше, чем красный; Юкимуре это кажется символичным, символичным и нелепым. — Я принял решение, — медленно начинает Нобуюки, распрямляя плечи, поводя ими так, словно устал от тяжкой ноши. — Я и мои люди остаёмся держать оборону. Извини, Юкимура. Синий Нобуюки к лицу, но цвет Санада — красный, думает Юкимура и говорит: — Когда мы падём, прими это как свою вину, брат. Прощай. У двух сотен нет и шанса победить тысячи, особенно сейчас, когда в семье Санада раскол; Нобуюки выбирает мирный путь, обещающий процветание и покровительство князя, для Юкимуры же — путь воина и честный господин значат больше, чем его собственная жизнь. Он бредёт во двор, где его люди уже готовы к атаке. В глазах пестрит от алых доспехов. — Сегодня мы приложим все усилия, чтобы прорвать линию осады, — говорит Юкимура, поднимая взгляд к нему и прося у милосердных богов помощи в тяжёлом бою. — Я верю в каждого из вас, да поможет нам Бисямонтен. Юкимура чувствует, как жизнь покидает его ставшее немощным тело. Боги отвернулись от него. Где-то в замке брат смотрит с балкона на холмы; видит ли он его смерть? Чувствует ли? Юкимура переворачивается на живот и ползёт вперёд, туда, где виднеются распахнутые ворота и земля орошена кровью его бойцов. По земле ползут, извиваясь, всполохи; наверное, это демоны пришли за ним, чтобы сожрать и выплюнуть обглоданные косточки. — Будь ты проклят, брат, — шепчет Юкимура, и на губах лопаются кровавые пузыри. Боли он не чувствует; не чувствует ног и пальцы, скребущие вытоптанную землю. Запах дыма и гари становится всё сильнее; если ад есть, то в нём уже готово место для Санады Юкимуры. Замок пылает, охваченный огнём пожара, люди бегут мимо, слышатся крики; остекленевшими глазами смотрит Юкимура, как лижут языка пламени сад и балконы, как рушатся перегородки и складываются, словно бумажные, стены. Боги наказали семью Санада.

~

Зима в этом году выдалась хорошая: сухая и бесснежная. Мицунари не мог и пожелать иного, устав от постоянной сырости и непролазных луж, после осенних ливней запрудивших большую часть низин. Несмотря на приглашение перезимовать в додзё, Мицунари продолжать колесить по стране, с жадностью впитывая знания об открывшемся ему мире. Работа находилась лёгкая, самым опасным его врагом был разбушевавшийся в сарае сельского старосты ёкай, швырявшийся в каждого, кто открывал дверь, сухим дёрном и мелкими камешками. Говорили, что первый год для молодых колдунов, ещё совсем не опытных и доверчивых, выдавался обычно не из лёгких, но то ли Мицунари был достаточно умён, то ли — достаточно хитёр, но за те несколько месяцев ночёвок в лесах и под открытым небом сумел не только выжить, но и обзавестись скромными пожитками и — дело ли! — мешочком со звенящими монетами. Мицунари планировал к концу зимы нанять возницу и отправиться в сторону дома; не так давно он узнал, что брат женился, и теперь его жена ожидает первенца — если повезёт, его племянник станет следующим хозяином их поместья. Мицунари очень хотелось посмотреть на семью брата и увидеться с родителями, вновь побродить по родным краям, где провёл короткое и счастливое детство. А если успеет, то и полюбоваться цветущей вишней и яблонями в саду. Послышался стук конских копыт. Обернувшись, Мицунари внимательно посмотрел на ехавшего всадника — парнишку чуть младше него при добротной одежде; узда на лошади была богатая, из яркой красной кожи с клёпками. — Это вы колдун? — нагнулся мальчик, недоверчиво глядя на Мицунари; лошадь приплясывала на месте от нетерпения и жевала удила, всхрапывая и громко фыркая. — Ну допустим, — осторожно ответил Мицунари и протянул руку, когда лошадь губами потянулась к суме за плечом, где лежали пресные лепёшки. На них Мицунари зачастую приманивал мелких духов, а иногда в дороге жевал и сам; видимо, запах привлёк и лошадь, что теперь тыкалась мордой в ладонь, щекотно и шумно обнюхивая пальцы. С животными Мицунари более-менее ладил, чего не скажешь о людях, и теперь молча стоял, ожидая, когда же мальчик соизволит сказать что-то ещё. Того, казалось, взяла оторопь; он нервно мял в пальцах поводья и нет-нет, да поглядывал назад, где осталась родная деревня. — Я не ем людей, — сказал Мицунари, когда ему стало прохладно стоять на одном месте. — Говори, что у тебя за дело, либо разойдёмся. Мальчик замялся ещё сильнее, но потом выпалил: — Батюшка послал меня за вами, когда узнал, что вы помогли нашим соседям. Нам от этого призрака житья нет, честное слово, бегает и кричит, а ещё звуки пожара каждую ночь, всё трещит и сыпется, а… — Постой, — поднял руку Мицунари, — ты слишком быстро говоришь, и я ничего не понял. Ваш дом беспокоят призраки? Как они выглядят? — Нет, не наш дом, они живут в развалинах старого замка. Мальчик замолчал и выжидающе уставился на Мицунари; тому было неприятно столь пристально внимание, но за хорошую работу хозяин, у которого так откормлена и так лоснится зимой лошадь, мог щедро заплатить, а упускать шанс заработать Мицунари пока не упускал ни разу. — Хорошо, веди к своему отцу, посмотрим, что у вас там за призраки. Развалины замка оказались развалинами лишь в названии, на деле же Мицунари увидел беспорядочные груды камней и лишь угадывающиеся очертания ограды. По всей видимости, замок разрушили несколько столетий назад, раз он успел так сильно врасти в землю и потеряться в истории; осторожно бродя в лабиринте из обломков, Мицунари изредка притрагивался то к одному, то к другому камню. Если здесь и были призраки, то они уже давно развеялись, ни одна травинка не отзывалась на изучающие прикосновения, о чём Мицунари и сообщил стоящему чуть позади дородному мужчине. — Вы не первый, кто так говорит, — кивнул он, плотнее запахивая хаори и отходя ещё на пару шагов в сторону. — Но это место проклято, как пить дать проклято. Пожалуйста, господин колдун, останьтесь до утра, и вы сами всё услышите. Мужчина был старше Мицунари минимум вдвое, у него был огромный дом и десятки слуг, не считая конюхов и печника, а его молодая жена, казалось, сошла с гобеленов с изображением Аматэрасу, однако сейчас он просил Мицунари от всей души и робко, словно боясь получить отказ. Мицунари уже знал, что до него в имении было трое или четверо других колдунов, об этом ему рассказал сын помещика по дороге к дому; не видя и не замечая ничего особенного, они вешали на дом бесполезные амулеты и читали изгоняющие духов молитвы, однако толку от этих действий было мало. Мальчик обмолвился, что когда-то среди живописных холмов стоял замок семьи уважаемых самураев, но последние сыновья главы семейства погибли при затяжной осаде, и род прервался. Вскоре землю обжили крестьяне, которым новый господин позволил остаться здесь. Со временем деревня ширилась и богатела благодаря плодовитым землям, полным качественной глины, из которой промышляли отличную керамику. Имя семьи самураев затерялось в веках, и сейчас никто, даже старики, коротавшие деньки в совместных посиделках, не смогли бы его вспомнить. — В какое время обычно это происходит? — спросил Мицунари, отряхивая руки от земли и приставшего мха. Чутьё говорило ему, что земля чиста, и ни единого неупокоеного юрэя или онрё здесь нет, но ночёвка в доме помещика сулила сытный обед и ужин и тёплую постель. Немного поколебавшись, Мицунари решил исполнить волю хозяина и придёт сюда с утра, чтобы вновь убедиться, что никакая опасность жителям деревни не грозит. — Да на рассвете, всегда в одно и то же время, господин, — почесал макушку помещик, — как петух пропоёт, так и начинается… Уж сколько раз вскакивали, думали, что горим, ан нет, спокойно всё. Только отсюда зарницы виднеются и пламя ревёт. Ужасно, ужасно. — Значит, на рассвете я сюда и приду. Помещик торопливо закивал и, с облегчением улыбаясь, махнул в сторону дома: — Тогда пойдёмте, жена уж, наверное, обед приготовила. С громким пением петухов Мицунари проснулся и долго смотрел на тёмный потолок. Имение ещё спало, и даже лампы погасли от тянущего по полу сквозняка; поёжившись, Мицунари рывком скинул одеяло и вскочил, пробираемый дрожью. Кожа сразу покрылась мурашками, и пока он одевался, то и дело растирал плечи и запястья: рабочие руки, не сведённые судорогой от холода, ему ещё понадобятся. Интуиция молчала, когда Мицунари осторожно выскользнул на энгаву и умылся ледяной водой из ведра; молчала и когда он выходил за ворота, плотно запахивая хаори и подпоясывая его, чтобы не разлеталось от ветра. Пожухлая трава была покрыта инеем, а с губ срывались, тая, белесые облачка — за ночь заметно похолодало, так что Мицунари в какой-то мере порадовался, что заночевал под крышей, а не в поле на стылой земле. Дорога до развалин заняла у Мицунари меньше получаса; к этому времени уже заметно посветлело, и теперь каждый валун и каждая кочка лежали перед Мицунари как на ладони. Встав чуть поодаль от бывших замковых ворот, где по словам местных чаще всего слышались крики, он замер и вытащил на всякий случай запечатывающие офуда. Сначала не происходило ничего, но в какой-то момент затих даже ветер, и в заметно холодеющем воздухе повисла угрюмая тишина. Краем глаза Мицунари увидел, как заклубился алым туман; он принял очертания человека. Мицунари отступил на шаг назад, но призрак его не замечал — он ходил и покачивал в воздухе чем-то длинным и вытянутым, что Мицунари сначала принял за палку, но затем, когда призрак вскинул её на плечо, оказалось, что это небольшое копьё. Мицунари решил подойти поближе и уже было шагнул, когда призрак, издав боевой клич, рванулся вперёд. Он бежал прямо на Мицунари, и прежде, чем тот смог вскинуть руку, пролетел сквозь него. На миг Мицунари ожгло жутким холодом, внутри болезненно ёкнуло и забилось быстрее сердце; Мицунари не успел испугаться, а потом не в полной мере осознал, что произошло. Когда он обернулся, призрак вновь заносил копьё для атаки. — Постой, я не враг тебе! — воскликнул Мицунари, поднимая офуда к груди и складывая руки в молитвенном жесте; призрак замедлился и мигнул, рассеиваясь раньше, чем Мицунари успел прочесть заклинание. В следующий момент он появился чуть дальше, где, казалось бы, кипел жаркий бой. Копьё порхало в призрачных руках, разя невидимых врагов с немыслимой скоростью; то и дело исчезая и появляясь в новом месте, призрак уклонялся от ударов и разил без пощады в ответ. Когда Мицунари подумал, что тот вот-вот победит, призрак упал на землю, держась за грудь, — Мицунари увидел, как сквозь полупрозрачные пальцы течёт кровь, стекая и тут же впитываясь. Призрак отчаянно цеплялся за жизнь и поднял к Мицунари лицо, едва он подошёл ближе и наклонился. Помочь ему было невозможно; тот постепенно исчезал, тая на глазах. В самый последний момент призрак прошептал что-то, Мицунари вгляделся в искажённое мукой лицо, пытаясь понять, о чём тот говорит, но полупрозрачные губы уже сомкнулись, и призрак полностью пропал. В этот же миг Мицунари услышал крики: ужас объял его и заставил, холодея, обернуться. Замок уже горел, на глазах Мицунари теряя своё величие и становясь грудой тлеющих углей. Во дворе, когда-то живописном и засаженном вишнями и орешником, лежали трупы — изрубленные и обгорелые. Среди них бродил, возвышаясь скорбной тенью, мужчина; Мицунари видел сквозь него одновременно пожухлый мох и пылающие, трескающиеся от жара камни. — Скажи мне, брат мой, — тихо проговорил призрак, поднимая к небу лицо, — простишь ли ты меня когда-нибудь? Мицунари долго бродил по округе, пытаясь успокоиться. Его била дрожь: от увиденного и пережитого, в памяти всё ещё ярки были воспоминания о гибнущих людях. Он впервые видел смерть, пусть и призрачную, так близко. Удивительнее оказались чувства, возникшие в груди Мицунари в тот момент, когда второй призрак бесшумно растаял; не впервой ему было ощущать боль от разлуки, но впервые она стала столь острой, словно он лишился кого-то, кто был ему дороже всех на свете. Словно он лишился… семьи. Мицунари незнакомо было чувство крепкой братской дружбы и любви, но он подумал, что, возможно, именно так чувствуют себя разлучённые братья. На глаза навернулись слёзы; отгоняя непрошеную сентиментальность, Мицунари вернулся к развалинам и вновь прошёл их все, то и дело наклоняясь, чтобы коснуться того или иного обломка; пальцы изредка покалывало, но камни не желали делиться своими воспоминаниями.

***

Мицунари долго думал, что побуждает юрэй возвращаться сюда вновь и столь же внезапно исчезать, не оставляя за собой ни следа, но теперь он не сомневался, что неупокоеные души воинов привязаны к развалинам и в большей мере — друг к другу. И на следующий, и через день, и ещё через день он приходил к развалинам и тщетно пытался освободить души: читал молитвы и заклятия, чертил на земле печати-ловушки, но призраки миновали их, исчезая каждый раз, когда Мицунари поднимал офуда. На четвёртое утро он понял, что так не добьётся ничего путного, и решил оставить свои амулеты; возможно, это были не полноценные души, но лишь крохотные кусочки, зацикленные на определённый момент жизни. Несколько часов он перебирался с камня на камень и перетаскивал валуны, ища что-то, что может оказаться подсказкой, и в конце-концов нашёл; потирая ободранные ладони друг о друга, Мицунари глядел на находку во все глаза. Обгорелый череп и кости беспорядочной грудой лежали под слоем дёрна; если бы не балка, с виду небольшая, а на деле вросшая в землю на небольшом возвышении, он бы ни за что нашёл это место. Следующие пару часов Мицунари бережно собирал хрупкие косточки и складывал их на ровной вытоптанной площадке. Он не был уверен, что сил на такое колдовство у него хватит, но не попытаться попросту не мог. Наконец Мицунари веточкой раскопал последнюю кость и положил её к другим, придирчиво оглядывая начерченные линии-пентаграммы. Молитву вызова духов Мицунари помнил хорошо, пусть ни разу ему и не приходилось ей пользоваться: нужные слова сами всплывали в памяти, и Мицунари, покачиваясь едва заметно, нараспев произносил строфы. Страха в нём не было — он чувствовал, что крошечный кусочек души, привязанный к этой земле, и сам страдает. Дух позвал его первым; призрачная рука коснулась плеча и легко прошла сквозь плоть. — Твоё сердце пылает, — сказал он, грустно улыбаясь, — совсем как у моего брата. Чем я могу быть полезен тебе, незнакомец? — Я… — Мицунари сглотнул, глядя в красивое светлое лицо. Даже в смерти самурай был прекрасен, но глаза его светились тоской и застарелой болью. — Я хочу помочь тебе и твоему брату. Это ведь его я вижу каждое утро? — Алый — цвет семьи Санада, — кивнул призрак и поклонился. — Я Санада Нобуюки, а моего брата зовут Юкимура. Когда-то этот прекрасный замок принадлежал нам, но теперь здесь одни лишь руины, а брат мой потерян. Мицунари стало жаль его: долгие века Нобуюки был привязан к этому месту, и лишь чудом Мицунари нашёл способ поговорить с ним. Возможно, другие колдуны не хотели разбираться с безобидным духом, у которого не хватает сил даже покинуть свою темницу. — Почему замок сгорел? Здесь была война? Нобуюки отрицательно помотал головой и, не касаясь земли ногами, проплыл туда, где Мицунари раскопал его останки. — Мы с братом всегда были дружны. Он был горяч и порывист, словно дикий огонь, а я же сдерживал и заботился о нём, как мог. Так продолжалось бы и дальше, если бы Японию не охватила гражданская война, в которой мы, волей случая, оказались по разные стороны. Говоря, Нобуюки смотрел на холмы; волосы призрака покачивались от неощутимого ветра. Близился закат, и сумерки быстро скрадывали пейзаж. Мицунари не решился попросить продолжить, но Нобуюки сам повернулся ему, когда солнце наполовину зашло за холм. — Однажды нас осадили. Осада длилась очень долго, у нас кончались припасы, а люди роптали, грозя устроить восстание. Юкимура решился на вылазку, он просил у меня помощи, но я… струсил и отказал ему. Я надеялся, что он передумает, — Нобуюки прикрыл глаза; окутанная красным закатным маревом, его фигура казалась облитой кровью. — Утром он повёл своих людей на бой, однако среди нас был шпион или предатель. Его отряд встретили плотным огнём и засадой у самых ворот. Я смотрел с этого балкона, как гибнет мой брат, и ничего не делал. А после замок подожгли. Я погиб здесь, не найдя в себе сил бежать, однако оказался привязан к замку. Я вижу его каждый день, своего брата, и не могу даже подойти, потому что кости держат меня. Нобуюки затих и склонил голову. Мицунари был поражён его откровением и тронут столь сильным раскаянием. — А если я вынесу твои кости за ворота? Ты по-прежнему останешься здесь? — горячо спросил он, не смея остаться равнодушным к бедам братьев. — Что мне сделать, чтобы ты упокоился, а душа твоя освободилась? — Я хочу поговорить с Юкимурой. Утром Мицунари, дрожа и приплясывая на месте от щиплющего морозца, едва дождался, пока Юкимура выйдет из ворот. В этот раз он не лез призраку под ноги и согревал дыханием ноющие после вчерашней работы руки, покрытые коркой воспалённых мозолей. Мозоли ныли, а содранная кожа отзывалась болью на каждое прикосновение, но сегодня Мицунари принёс с собой и ткань, надеясь, что кости Юкимуры окажутся там, где он и предполагал. В который раз глядя на сильные, точные атаки, Мицунари любовался алым силуэтом и его танцем, понимая красоту погружённого в бой воина. Когда тот упал, Мицунари стремглав кинулся к нему; теперь он понимал, что говорят бесплотные губы: Юкимура звал брата и умирал с его именем. Лопатой намечая, где надо копать, Мицунари с трудом вогнал её в промёрзлую землю; дело шло тяжело и стопорилось всякий раз, когда лопалась очередная мозоль. Мицунари сжал зубы и, замахнувшись посильнее, наткнулся лопатой на что-то твёрдой. Кинувшись руками разгребать землю, он достал обломок кости в истлевших остатках грязно-красной ткани. Два брата смотрели друг на друга с укором и молчали. Мицунари с трудом удерживал обе ловушки сразу, особенно когда Юкимура принимался рваться из неё. Младший брат оказался совсем не похож на старшего: был ниже и приземистей, коротко стриг тёмные волосы и имел породистое лицо с тонким, с горбинкой, носом и раскосыми карими глазами. Он был едва ли старше Мицунари, когда погиб, и даже дух его пылал, как и сердце когда-то. До полудня Мицунари выгребал из стылой земли останки Юкимуры; продрогнув до костей и сам, непослушными руками перенёс их во двор и положил рядом с костями Нобуюки. В горле першило, и глаза слезились от пронизывающего ветра, однако Мицунари хотел завершить это дело сегодня и со спокойной совестью отправиться дальше. — Вы так и будете стоять столбами, как два полных дурака? — не выдержал вконец он и прикрикнул на призраков. — Я не собираюсь говорить с ним первым, — отрезал Юкимура, глядя Мицунари в глаза. — Ты потревожил мой покой и лишил меня шанса исправить мою ошибку, монах. — Юкимура! — воскликнул Нобуюки. — Я лишь старался защитить нашу семью! — Защитил? — глаза Юкимуры сузились, а сам он сжал кулаки. — Ты лишь подвёл нас всех, брат, посмотри, чем окончилась твоя слабость! Ты всегда подчинялся сильным, принял сторону человека, который предал тебя! Думаешь, я не знаю, что ты отправлял сокола ему? Не раз и не два я видел тебя с письмами, но где же был твой господин? Он пришёл нам на помощь? Нет! Это лишь твоя вина, что наш род пал вместе с замком! Мицунари пошатнулся: ярость разбушевавшегося призрака была так велика, что линии на земле с трудом сдерживали его. Нобуюки лишь смиренно слушал, как кричит на него Юкимура, и подрагивал; но на деле виноваты были оба — и старший, выбравший невмешательство как лучший вариант, и младший думавший не головой, но сердцем. — А что твой господин, Юкимура? — спросил Мицунари, вспомнив, о чём говорил ему Нобуюки вчера. Юкимура повернул к нему лицо и запнулся, замялся и уставился на сжавшие древко копья пальцы. — Мы могли не выдержать осады, — упрямо повторил он. — Припасы кончались, а среди солдат кипело возмущение. Мой… господин не успел прийти нам на помощь. — Ты… не дождался его? — подался вперёд Нобуюки; для призрака это стало откровением, и он дрожал, сжимая пальцами “вечный узел” на вороте косодэ. — Терпение никогда не было твоей добродетелью, Юкимура. — Прости меня, — тихо сказал Юкимура, отводя взгляд в сторону, — брат. — Даже несмотря на это, ты был и остаёшься моим младшим братом, Юкимура. Я позволил себе усомниться в тебе и горько пожалел об этом. Знай же, что я все годы сожалел о своём решении. Я виноват перед тобой. Нобуюки протянул руку вперёд и коснулся плеча Юкимуры; большего печать ему не позволила, но Юкимура был рад и этому. — Я не держу на тебя зла, брат. Кто знает, может в следующей жизни мы вновь будем вместе, — улыбнулся он и положил ладонь поверх руки Нобуюки. — Прощай, Нобуюки. Силуэт Юкимуры растаял в воздухе светлым туманом; туман взмыл вверх и поплыл в сторону холма. Нобуюки смотрел ему вслед и грустно улыбался.

***

Кости братьев Мицунари захоронил во дворе, где земля была рыхлой, а яблоневые деревья, чудом уцелевшие в пожаре, постепенно разрослись и стали диким садом. Чувство умиротворения не покидало Мицунари до самого дома, где его, томясь в неизвестности, ждал хозяин. — Дело сделано, — устало зевнул Мицунари, вваливаясь в тёплую комнату и с трудом стягивая с плеч покрытое инеем хаори. — Теперь вас никто не будет больше беспокоить. — Как хорошо-то! — всплеснул руками помещик и хлопнул в ладоши, подзывая слуг. — Может, вам ванну горячую, господин колдун? Садитесь ужинать, вы же продрогли весь. — Лучше просто чаю, — улыбнулся Мицунари и добавил, поразмыслив, — ко мне в покои, если вас не затруднит. Когда служанка с подносом поскреблась в фусума, Мицунари уже сладко спал, свернувшись клубочком на татами, и видел во сне, как идут рука об руку братья Санада под сенью цветущих яблонь.