Четыре истории из жизни простого колдуна

Сопровождать господина Уэсуги в храм в горах для Канэцугу — великая честь. Господин доверяет ему и его офуда и не берёт с собой больше охраны; Канэцугу пылко клянётся ему, что положит жизнь в случае беды. Господин Уэсуги добродушно улыбается и касается плеча: он доверяет Канэцугу, и дорога зовёт их в путь. Храм лежит в четырёх днях пути на юг; каждый год ранней весной господин отправляется в паломничества. Он набожен и смирен, сам Бисямонтен избрал его и отметил своим знаком. В бою господину Уэсуги нет равных; он честен, малословен и прощает врагов — он пример для Канэцугу, и высшей похвалой становится даже едва заметная улыбка. Служить дому Уэсуги — то, чему Канэцугу хочет отдать всего себя. У подножия гор их застаёт проливной дождь; вдали виднеются огоньки деревни, и господин предлагает заночевать там. Канэцугу стучит сначала в один дом, затем в следующий, но везде их грубо прогоняют; деревня бедная, и на улицах почти нет даже собак, а совсем крохотные дома выглядят серо и безрадостно. — Простите пожалуйста, — кричит Канэцугу, когда в на пороге одного из домов мелькает женское платье, — скажите, нет ли здесь места для ночлега двух усталых путников? Женщина замирает и испуганно оглядывается; её цепкий взгляд скользит по светлым одеждам Канэцугу, по рукояти меча у бедра, по вышитому золотом мону. — Нет, места нет, — отрезает она и захлопывает дверь, но Канэцугу подставляет ногу и примирительно улыбается. — Пожалуйста, помогите нам. Мы ужасно промокли и голодны. Мы заплатим вам за кров. Женщина медлит; в дом рвётся ветер с брызгами дождя. — Нет, — повторяет она и с сожалением смотрит на Канэцугу, — я не могу вам помочь. Простите. В роще едва ли суше, да и возможности разжечь костёр нет, но господин Уэсуги с честью принимает известия. — Значит, так тому и быть, — говорит он. — Боги всегда испытывают нас, Канэцугу, и мы смиренно должны принимать это. Канэцугу кивает и садится рядом. Его не покидает ощущение опасности, но лес вокруг наполнен только шорохом дождя, и постепенно Канэцугу успокаивается. Он постепенно засыпает и за дождём не слышит осторожных шагов со спины. Деревенские окружают их плотным кольцом, у кого в руках вилы, у кого — мотыги; их манит к себе богатое убранство непрошеных гостей и их дорогое оружие, деньги в кошеле на поясе. Убийство под покровом ночи — обыденное событие для того, кто уже переступил грань и балансирует над пропастью. Чутьё подсказывает, что уставшие путники не станут помехой, — ведь их всего двое против почти дюжины озверевших и оголодавших за зиму крестьян. Канэцугу просыпается от короткого вскрика. Он вскакивает на ноги, хватаясь за рукоять меча, но его оглушают чем-то тяжёлым, шарят по телу в поисках кошеля, срывают катагину. Виски ноют от тупой боли, но Канэцугу барахтается, пытаясь подняться на ноги. Он видит лежащего на земле господина; он недвижим, а ткань на спине медленно пропитывает тёмная кровь. — Господин Уэсуги! — хрипло вскрикивает Канэцугу; боль и отчаяние придают ему сил, он сбрасывает противников с себя, но по лицу, по ногам вновь и вновь ударяют чем-то тяжёлым. Канэцугу падает без сил и хрипло дышит, захлёбываясь кровью с разбитых губ; его ненависть к нападающим так велика, что тело пытается бороться с подступающей смертью. — Господин, — хрипит он из последних сил и тянется рукой вперёд. На запястье с глумливым смехом наступают, слышится хруст, но боли Канэцугу уже не чувствует. Последнее, что он видит, прежде чем погрузиться в вечную темноту, — кот, деловито обнюхивающий кончики его пальцев.

***

Старый лесной кот чует пряный и тяжёлый запах крови даже сквозь дождь. Он так голоден, что идёт по следу сквозь деревья и облизывает обвисшие усы, смакуя восхитительный привкус. Под пихтами он находит мёртвых двуногих — мерзкие твари, как сильно кот ненавидит их. Он выгибает спину и шипит, хлещет себя по бокам облезшим хвостом; однако двуногие не реагируют, кажется, в них даже нет жизни. Кот подходит ближе и распахивает пасть, он с восторгом вбирает в себя запах добычи, а после долго лакает кровь, сочащуюся из глубоких ран.

***

За дорогое оружие путников в городе старосте платят шесть золотых. Это ничтожно мало по меркам оружейника, и чудовищно много — по меркам старосты. Сегодня в деревне будет пир, ведь на поясе старосты тяжёлый кошель с вырученными монетами. Бакэнэко на мягких лапах следует за старостой.

~

Кошка шла за ними лесом от самой деревушки; Мицунари видел, как плывёт, покачиваясь, сквозь траву раздвоенный хвост, но ничего не делал. Сакон тоже молчал и насвистывал незатейливый мотивчик, не обращая на незваного спутника и капли внимания. Близился жаркий летний полдень. Мицунари был рад нырнуть в тень деревьев и сбросить натёршие ноги варадзи; прохладная трава приятно щекотала ступни, и даже близость опасного духа не причиняла дискомфорта. Мицунари знал, что под палящим солнцем бакэнэко слаба и не станет нападать, да и запах Сакона отпугивал её лучше любых амулетов. — Как думаешь, откуда она здесь? — спросил Мицунари, кивая на изогнувшиеся в траве хвосты. Хвосты дрогнули и скрылись; послышался шорох листвы, и сверху на Мицунари посыпались веточки. — А ёкай их знает, — пожал плечами Сакон. — Кошки они и в аду кошки. — Не любишь кошек? — удивлённо поднял бровь Мицунари. Сакон хмыкнул и наклонился, чтобы сорвать травинку. — А кто их любит? То ли дело собаки, — мечтательно вздохнул он. — Преданность и сила, ничего лишнего. Иногда Сакон говорил нечто такое, от чего Мицунари начинал сомневаться: а не издевается ли над ним лукавый демон? Глядя на увенчанную рогами макушку, Мицунари пытался понять, что же у Сакона в голове; доверять ему Мицунари научился, а вот верить — как-то не особо. Через какое-то время их догнала гружёная сеном повозка. В повозку была впряжена грустная и взмыленная лошадёнка, возница выглядел не лучше и обмахивался сорванным с обочины листом. — Куда путь держите по такой-то жаре? — спросил он, придерживая лошадёнку ленивым движением поводьев. Сакон с сожалением посмотрел на серую, в тёмных яблоках, запылённую шкуру и протянул руку, чтобы потрепать лошадь по гриве. Та как-то особенно жалостливо всхрапнула и прикрыла обрамлённый тёмными длинными ресничками глаз. — Мы проездом тут, — выдохнул Мицунари, останавливаясь и прикладывая ко лбу ладонь. Возница глядел на Мицунари с интересом; окинул взглядом плетёный дорожный короб, босые ноги и подвёрнутые хакама. На занбато за спиной Сакона он посмотрел с уважением и опаской, и только потом заметил на вороте Мицунари вышитый охранный знак. — Так вы колдун? — хлопнул по колену возница и как-то облегчённо рассмеялся. — Вот так встреча! А нам как раз колдуна бы… хорошего… Сакон оглянулся на Мицунари и сощурил глаза: на самом деле они хотели успеть добраться до столицы до Танабаты, чтобы полюбоваться на известные по всей стране салюты и ярмарки, но если дело лёгкое, то почему бы и нет? Отмахнувшись от Сакона, как от приставучей мошкары, Мицунари задумчиво спросил: — А что случилось? — Да кошка к нам повадилась ходить. Чёрная, злющая, как сто чертей, честное слово! Ночью уж и на улицу боишься лишний раз высунуться, а на днях она… ну, того, пьяницу нашего задрала… Возница особенно жалостливо вздохнул и сложил ладони, воспроизводя нечто похожее на молитвенный жест и пожелание приятного аппетита. Мицунари прикинул, что на кошку — несомненно ту, которая скрылась в листве, — времени уйдёт совсем немного, а значит, к Танабате они вполне успеют. Сакон молча пожал плечами и первым двинулся вперёд. — Так вы что, никак согласны? Садитесь, я вас довезу, а то умаешься-то по такой жаре идти! — спохватился возница и причмокнул губами, трогая с места. Деревня Мицунари понравилась: светлая, чистая, во дворах лаяли собаки и бегала ребятня. Такие поселения навевали на него умиротворение, ведь что плохого может случиться там, где злу нет места? Им отвели комнату в одном из больших домов; во дворе стоял бочонок с дождевой водой, и Мицунари, фыркая и откидывая лезущие в лицо волосы, с наслаждением умылся, смыв с лица дорожную пыль, уже скрипевшую на зубах. — Господин, есть будете? — спросил Сакон, разворачивая припасённые онигири и алчно облизываясь. Мицунари поёжился, памятуя, какой ужасной на вкус оказывается готовка демона, которому всегда мало соли. — Нет, Сакон. Не набивай желудок, ночью нам предстоит работа. — Как хотите. Глядя, как Сакон, сев поудобнее, с видимым удовольствием пожирает рис, Мицунари подумал, что демон ему достался какой-то неправильный; ближе к полнолуниям исполняясь жаждой и вдоволь утоляя её в охоте на лесное зверьё, все обычное время Сакон довольствовался человеческой пищей, в периоды нужды с лёгкостью обходясь и без неё вовсе. Тайком от него Мицунари вёл дневник, куда записывал свои наблюдения: в библиотеке додзё было мало информации о призванных демонах, поэтому Мицунари лелеял надежду однажды принести учителю и свои записи, которые станут подмогой следующим поколениям колдунов. Наконец к ним заглянул староста; молва по деревне разлетелась быстро, и вокруг дома столпились любопытные зеваки: каждому хотелось поглазеть на колдуна, которые не так уж и часто забредали в эти края. — Где чаще всего видели бакэнэко? — спросил Мицунари, жестом показывая, что тоже рад видеть старосту и не обязательно об этом говорить в слух. — Может, где-то в лесу или в поле есть её логово? У вас пропадали люди раньше? — Да нет, понимаете, господин колдун, — староста замялся на какое-то время, а потом продолжил более уверенно, — раньше-то её здесь не бывало никогда, она выше живёт, у подножия горы, где раньше… ну… нехорошие люди жили. Крали у нас лошадей, скот, воровали всё, что плохо лежало, однажды на кузнеца нашего напали. А тут смотрим — нет никого, неделю, другую, уж пару месяцев минуло, решили сходить к ним, проверить. Только начали подниматься, а там смрад стоит, не передать. Ну мы и поняли, что разобрался кто-то с мародёрами этими, а потом кошка объявилась. Наверное, она-то их и того. Мицунари выслушал сбивчивый рассказ с интересом, но не таким искренним, как старался показать. Появление бакэнэко в таких местах — дело обычное, можно даже сказать, обыденное. Мицунари тоже склонялся ко мнению, что деревню вырезала именно она, но отчего тогда, свершив месть, бакэнэко не ушла, а осталась и продолжила охотиться на людей дальше? Оглянувшись на Сакона, Мицунари заметил, что тот тоже прислушивается и задумчиво постукивает по колено пальцами; чутьё демона редко когда подводило, и Мицунари подумал, что всё в этом случае не так просто. До полуночи оставалось ещё несколько часов, и Мицунари прилёг на татами, сворачиваясь клубочком. Сакон упражнялся с занбато во дворе, владея им так виртуозно, что Мицунари с улыбкой засмотрелся на лёгкие пируэты широко лезвия, со свистом рассекающего воздух. С таким охранником ему не страшны никакие ёкаи, подумал он, прежде чем на секундочку прикрыть глаза.

***

Сакон растолкал его на закате; от демона пахло чистотой и травяным мылом, а с мокрых волос на татами стекала вода. Мицунари перевернулся на спину и посмотрел в нависшее над ним лицо. — Вы всё проспали, господин, — лукаво пропел Сакон и улыбнулся особенно хитро. — Вода совсем остыла, будете мыться холодной. Мицунари выругался и, чувствуя, как пылают жаром щёки, отпихнул демона от себя. — Я испугался, что время уже за полночь, — недовольно сказал он, садясь и охая, когда затёкшая рука отозвалась болезненными покалываниями. На деле вода была не просто холодной, она была ледяной, и Мицунари, сцепив зубы, мысленно ругался и проклинал Сакона, не удосужившегося оставить ему хоть немного горячей. Растирая замёрзшие руки, Мицунари вернулся в дом и презрительно отвернулся от предложенного чая — он был всё ещё зол на Сакона и ясно давал понять, как относится к подобным выходкам. — Ну полно вам! — воскликнул Сакон, и Мицунари постепенно отошёл и даже позволил себе недолго подремать, пока Сакон расчёсывал его спутанные после мытья волосы. — Господин колдун, — поскреблись в двери, а после раздался голос старосты, — пора. Мицунари поднялся на ноги и проверил, всё ли он взял: бумажные куколки едва ощутимо дёрнулись под пальцами, а офуда отозвались приятным теплом. Сакон поправил занбато и первым вышел во двор. Тонкий месяц слабо освещал улицу и дома, но староста с удивительной лёгкостью ориентировался среди домов и быстро привёл их к околице, за которую сам, однако, не вышел. — Теперь по тропке сквозь деревья наверх, — натянуто улыбнулся он и торопливо поклонился. — Вы уж простите, господин колдун, но дальше сами. Будем надеяться, что утром вы вернётесь к нам живым и невредимым. Мицунари поклонился в ответ и поспешил догнать Сакона. Десяток бумажных куколок он отправил вперёд: шуршание бумаги привлечет бакэнэко, и найти её в чаще будет проще. Сначала тропинка петляла между деревьев, а потом круто вильнула и забрала наверх; лёгкий ветерок принёс едва уловимый затхлый запах. — Наверное, там была деревня, — сказал Мицунари, на что Сакон сморщил нос: — Кошка неплохо порезвилась, господин. Благодарите богов за то, что у людей такое слабое обоняние. Среди деревьев по обочинам что-то шуршало, где-то покрикивала ночная птица и стрекотали сверчки. В темноте Мицунари споткнулся о пучок травы и неловко ткнулся носом в плечо Сакона. — Вы опять? — сердито шикнул тот и взял Мицунари под руку, буксируя вперёд с удивительной скоростью. Когда впереди послышался скрип, Мицунари напрягся; прислушавшись, он мог поклясться, что слышит, как рвётся раздираемая бумага. Сакон чуть сильнее сжал пальцы и кивком показал на разлапистую пихту в чаще; источник звуков находился там, и Мицунари поднял офуда, заходя к дереву со стороны горы. Шуршание стихло. — Выходи, мы знаем, что ты прячешься тут, — громко сказал Мицунари. Сначала ничего не происходило, но потом нижние ветви дрогнули, и на землю спрыгнула бакэнэко. Она была черна и крупна, а длинные хвосты изгибались вопросительно; бакэнэко принюхивалась и разевала пасть, чтобы лучше распробовать запах незваных гостей. — Я хочу помочь тебе спастись, — вновь сказал Мицунари, подходя ближе. Бакэнэко сделала пару шагов назад и прогулась, потягиваясь и царапая землю когтями. Из этого же положения она прыгнула — не на Мицунари, но между деревьев, и понеслась вперёд, виляя. Мицунари бросился за ней, следом отправляя куколок; он бежал больше наугад, лишь чудом не упав и не врезавшись в какой-нибудь ствол. Выбежав на широкую прогалину, Мицунари резко замер и отошёл обратно в тень деревьев, потому что на поляне бакэнэко не было. Навстречу ему, широко и добродушно улыбаясь, шёл мужчина. Мужчина сидел напротив и игрался с обрывками бумаги. Мицунари рассматривал человеческую личину бакэнэко с любопытством, потому что все освобождённые им кошки ранее были слабы для превращения. — Меня зовут Наоэ Канэцугу, — наконец сказал мужчина, поднимая блеснувшие зеленоватым глаза на Мицунари. — Ишида Мицунари, — в свою очередь представился тот. Сакон, предпочевший остаться в тени, хмыкнул: — Теперь, когда обмен любезностями завершен, господин, давайте разберёмся с ней и вернёмся в деревню. — Нет, постой, Сакон, — Мицунари вновь вгляделся в простоватое лицо, обрамлённое длинными волосами, и обратился теперь уже к Канэцугу: — Зачем ты это сделал? — Что — это? — спросил Канэцугу, отвлекаясь от куколок. У него была подкупающая радушная улыбка и мягкий глубокий голос, и, если честно, Мицунари искренне сомневался, что такой человек мог натворить столько бед просто из глупой прихоти. — Зачем ты убивал людей? — О, — протянул Канэцугу понимающе, и у Мицунари пробежал холодок вдоль позвоночника. Тембр голоса Канэцугу поменялся, а улыбка стала неуловимо зловещей. — Эти люди не имели права жить на свете. Подлые, бесчестные грабители и убийцы, одно их существование оскорбляло богов. Я лишь вершил правосудие со всей своей честью. Канэцугу поднялся рывком поднялся на ноги и сделал шаг к Мицунари: — Ведь и ты, Мицунари, судишь людей. Что плохого в том, что недостойные, не познавшие любовь и честь, отправятся в ад, туда, где их место? Его пальцы скользнули по щеке, погладили уголок губ и грубо схватили за подбородок, сжимая. Канэцугу изучал его как рыбёшку, выкинутую на берег течением, и вертел голову из стороны в стороны; Мицунари смотрел в вытянутые зрачки бакэнэко. — Признайся, ты ведь не знал никогда боль потери? — продолжил он, наклоняясь чуть ближе. — Не видел, как смерть забирает господина, ставшего ближе, чем родной отец? Я любил его, Мицунари, любил больше всего на свете! Я был готов умереть за него, но не сумел спасти от подлого нападения под покровом ночи... — Не в нашей власти судить людей, совершивших преступление, — твёрдо произнёс Мицунари, перебивая его; кошачьи чары развеялись. — В этом нет истинной чести, Канэцугу, и за бесчестье тебя наказали боги, заключив в тело демона. Канэцугу зашипел и занёс руку с выпущенными когтями для удара, однако Сакон, до этого момента лишь наблюдавший, рванулся вперёд; сталь занбато схлестнулась с острыми когтями, и Сакон зарычал — впервые Мицунари слышал это угрожающее клокотание глубоко в глотке демона. Канэцугу хрипло воскликнул, отброшенный назад. — Как звали твоего господина? — спокойно спросил Мицунари. Канэцугу занервничал от невинного, казалось, вопроса; он мял и комкал подол катагину, лихорадочно шаря взглядом по сторонам. — За желанием мести ты забыл даже его имя, Наоэ Канэцугу, — горько произнёс Мицунари. — Семья Уэсуги всё ещё скорбит по господину и по тебе. Они не знают, что с вами случилось, и в провинции всё ещё надеются, что однажды вы вернётесь домой. Канэцугу взвыл: по-звериному низко и хрипло и вновь бросился на Мицунари; он метил в горло растопыренными пальцами, но Сакон оказался проворнее и схватил его первым, скрутил, выламывая руки, чтобы Мицунари смог прочитать молитву. — Лжец! Канэцугу пытался вырваться из цепкой хватки, и слёзы стекали по его щекам на ворот одежд; слёзы были хорошим знаком, Мицунари знал, что у плачущего человека ещё есть свет внутри, из последних сил борющийся с пожирающей тьмой. — Сомнения рождают истину, Канэцугу. Позволь мне освободить тебя, и ты сможешь вернуться к господину. Дёрнувшись последний раз, Канэцугу затих и склонил голову; душа бакэнэко и человека боролись в нём, разрывая на совершенно противоположные желания. Наконец он сказал: — Расскажи им, что с нами случилось, Мицунари. Мицунари кивнул и нараспев прочёл заклятие.

***

— Откуда вы знали, господин? — спросил Сакон, утирая пот со лба и отставляя покрытое землёй занбато в сторону. Облезшее кошачье тельце похоронили под пихтой, где Мицунари отпел Канэцугу и его господина, чьи кости давно растащило по сторонам лесное зверьё; завершив ритуал, он надеялся, что теперь их души упокоятся с миром и воссоединятся на небесах. — Слухи доходили, — пожал плечами Мицунари. Он смотрел на притоптанную землю и думал о том, что судьба иногда слишком несправедлива к людям. Он не был знаком с Наоэ Канэцугу при его жизни, но одной лишь умиротворённой и благодарной улыбки освобождённой души хватило, чтобы понять, как трепетно и искренне рвался он к своему господину.