From Eden

Опусти стекло и сложи ноги на край окна. Ветер приятно холодит ступни и лодыжки. Встречных машин не найдёшь на сотню миль кругом, и нечего опасаться, откинувшись на сиденье, прикрыв глаза. Нет места, которого хотелось бы достичь, и возвращаться тоже некуда. Уже который день они двигались на юг. Горы уступали место пустынным равнинам. Заправки и мотели попадались всё чаще. Один пейзаж за окном минивэна сменял другой, воздух становился теплее и суше, а старший, Чжинхван, продолжал таращиться в потолок авто расфокусированным взглядом. Официантка в очередном придорожном дайнере шутя спросила их, не украден ли очаровательный малыш лет пяти, которого они передавали друг другу в безуспешных попытках накормить. Донхёк, выгребая овсянку из-за ворота майки, со вздохом опроверг это предположение. "Тебе ведь ещё нет восемнадцати, — смеясь, определил он. — Самое время узнать жизнь получше". Дети эмигрантов, они родились и выросли американцами до мозга костей. Травка, кола и бейсбольные тренировки в школе, которую так никто и не окончил. Собственная музыкальная группа (Чжинхван, Юнхён, Чживон, Ханбин, Донхёк и Чжунэ) — предел всех мечтаний. Пара гитар, синтезатор и барабаны в багажнике развалюхи-"вояджера", купленного на общие сбережения. О происхождении напоминали лишь имена — Ким Чживон сменил своё на "Бобби" — да неистребимая привычка по-особому обращаться к старшим. Чжинхвану двадцать один, и он сидит на кислоте дольше, чем живёт на свете его сын. Чану пять, у него по-европейски большие глаза полукровки; мать, героиновая наркоманка, назвала его так, ткнув в открытую наугад страницу потрёпанного корейского журнала. Они в избытке валялись на полу их с Хваном трейлера вперемешку с использованными шприцами, пустыми бутылками и упаковками от шоколадных батончиков. Нормальная жизнь не для него, и остальные думают, что получить охуенно волшебный голос вместо мозгов не так уж плохо. Не везёт только Чану. Шестеро мотающихся по штатам парней вряд ли заменят мать, а игры с собакой — сверстников, но тот не жалуется. Чжунэ не понимает, когда его угораздило стать нянькой и строгой мамашей в одном флаконе, но знает точно, что много шоколада — вредно, высовывать голову из окна несущейся машины не стоит, а Бобби следует надавать за каждое "фак". У Чжунэ татуировка на пол-лица, ведь если спорить, то по-крупному. Но он никогда не признается, что выбрал бы иголки снова, выпади ему шанс вернуть всё назад, потому что вечерами маленькие пальцы с неровно обкусанными ногтями повторяют рисунок на его лице — вместо сказки на ночь для обычных детей. Юнхён обожает животных и возит с собой названного в честь милновского героя Крошку Ру — шумную и вечно голодную помесь ретривера. Пёс занимает почётное место на переднем пассажирском сидении и выставляет влажный язык навстречу движению. Стоит ли отмечать в календаре счастливые дни, когда его не награждают "ебанутым гринписовцем" или "хуевым любителем зверушек" с ног до головы покрытые собачьей слюной друзья, Юнхён не ещё решил. Почему к ним присоединился Донхёк, никто не знает. Он сносно играет на синтезаторе и барабанах; его голос больше вяжется с лёгкими мотивами о первой любви, чем их фолк-роком, и у него лёгкая рука и целая Британская энциклопедия в голове, когда дело касается передозировок Чжинхвана. Бобби с Юнхёном спорят, сколько лет он был бойскаутом и какого размера облако ждёт его в раю, потому что мать Терезу уже наверняка попросили с её места. Краткие курсы первой медицинской помощи и грандиозные планы взломать базу Пентагона — всё, что о нём известно. А ещё то, что сбритые под ноль волосы отрастают через пару месяцев и замечательно скручиваются в дреды. Просто у хороших мальчиков тоже иногда кончается терпение. Бобби всё ещё пишет с ошибками, но девушки в барах готовы простить это за широкие плечи, сильные руки, безумную улыбку и за то, что он играет на гитаре "как тот чувак из "The Animals", ну ты знаешь" и охеренно целуется. Его кислотного цвета чёлка, спадающая на глаза, когда он, высунув язык от старания, ведёт в старой тетради счёт затащенным в койку глупышкам, и заразительный смех, по общему мнению, держат их вместе. Бобби — неисправимый эгоист, а каждая его авантюра требует немедленного исполнения. И, хотя так было бы легче, без него им уже никак нельзя. Ханбину девятнадцать, но ответственности в нём хватит на шестерых. Он ведёт машину с утра до вечера, изредка уступая место Бобби или Юнхёну. В бумажной карте на его острых коленях одно шоссе пересекает другое. Они доедут, может быть, до Техаса, а потом вернутся домой или заглянут в Канаду. Ханбин не знает этого наверняка, но будет вести их, пока ему не скажут прекратить, до конца, как индейский вождь в чёрно-белых фильмах из детства. У него выступающие скулы, высокая переносица и тёмные как смоль волосы, а летнее солнце сделало его кожу смуглой. Он представляет себя каким-нибудь Чингачгуком, Медвежьим Когтем или Крадущимся-В-Тишине-Койотом, ведущим маленькое племя на новые места, только вместо мустангов — "вояджер", а дешёвые мотели заменяют вигвамы. Иногда они поют в барах городков, встречающихся на пути. И Чжунэ думает, что городами эти дыры по четыре сотни человек называются совершенно незаслуженно. Пару раз Бобби на ходу заскакивает в заднюю дверь под хохот дожидающихся друзей, и "плимут" срывается с места, провожаемый криками разгневанной толпы. А Чживон вносит в свой список имя очередной местной красавицы и бывшей недотроги, ощупывая челюсть и проверяя, не появилось ли пробелов в его фирменной улыбке. Когда деньги совсем подходят к концу, Донхёк мешает соду с клеем и продаёт незадачливым деревенщинам под видом крэка со словами: — Убойней, чем в столице. Едва ли кому-то из тех доводилось оценивать качество кокаина в округе Колумбия, но вид парня внушает доверие. Непослушная копна жёстко скрученных косичек и надпись на майке, призывающая скурить косяк во имя Иисуса, не позволяют предположить, что сам дилер не употребляет ничего крепче кофе. — О них же забочусь, — ржёт он обычно. — Здоровее будут. Чжинхван давно не поёт, его голос превратился в хриплый шёпот, и ему стыдно смотреть в глаза друзьям, но больше всего — сыну. Он мог бы, как старший, разделить с Ханбином ответственность, помочь тому справиться с начинающейся депрессией, поблагодарить Чжунэ за круглосуточную заботу о Чану или напомнить Бобби, что он не пуп земли. Но Хван сутками преследует ускользающий призрак по сумрачным углам подсознания, возвращаясь в реальность лишь для того, чтобы дрожащими руками влить в себя бутылку воды или вколоть новую дозу сменившего безобидную кислоту героина. В трипах ему снова шестнадцать, его подружке — тоже. Иногда он пытается догнать её в чаще какого-то леса, но за каждым стволом горят голодные глаза и нечеловеческий смех сковывает движения. Из-за кошмаров в "плимуте" его тело покрывается холодным потом и бьётся на сиденьях, пока Донхёк не положит ему на лоб влажное полотенце и, порывшись в своём рюкзаке, не сделает очередной укол. В другие дни она ждёт его на залитом солнцем поле клевера. Они держатся за руки и, смеясь, бегут вперёд, насколько хватит сил, а затем падают в траву. Он гладит её волосы, пока та планирует купить дом (непременно с высоким деревом на заднем дворе: должно же где-то быть место для детских игр), и сына надо назвать как-нибудь по-особенному, а пса — Джекки. В такие дни Чжинхван счастливо улыбается в отключке, и нужно быть садистом, чтобы привести его в чувство в этот момент. Дозы становятся всё больше, а возвращение в реальность — всё короче, пока наконец Чжинхван не решает догнать мать Чану в вечном трипе. Ханбин давит на газ, потому что до ближайшего города на карте несколько миль. Донхёк считает пульс старшего, мысленно благодаря небеса и правительство за развёрнутую против крэковой эпидемии кампанию. Он точно знает, что даже в таком захолустье, как Айдахо Фоллз, есть госпиталь и, если им повезёт, реабилитационный центр для наркоманов. Гравий с противным шуршанием разлетается из-под колёс резко притормозившего "плимута". Ханбин нервно выкручивает руль и тихо ругается: облезлая деревянная стойка с вывеской "госпиталь Айдахо Фоллз" чудом осталась на месте. Он оглядывается через плечо, выбирая жертву, и больно, со злостью, толкает в грудь задумавшегося Бобби. Попавший под раздачу парень кивает и выскакивает из машины. Он падает на стойку у поста дежурной медсестры и жестами пытается объяснить, чего хочет, потому что в голове только "пиздец" и от быстрого бега прерывается дыхание. Ханбин подхватывает худое тело за плечи, а Чжунэ — за ноги. Они втаскивают Чжинхвана через захватанные стеклянные двери госпиталя, и персонал неодобрительно косится на дорожки, поднимающиеся по сгибам его локтей. Смотреть в окно палаты реанимации слишком страшно, и все отворачиваются. Дежурить остаётся Ханбин, остальные ночуют в автомобиле, а купленные Юнхёном бургеры достаются псу, потому что аппетита нет даже у ничего не понимающего Чану. То, что Чжинхван законченный наркоман, ясно и Крошке Ру. Реабилитационный период будет долгим, а задерживаться где-то больше, чем на пару дней, против правил. Старший стоит почти самостоятельно, опираясь на медсестру, и не может поверить, что его тупо бросают. Ханбин и Чжунэ перебивают друг друга, объясняя что-то, а ему хочется вырваться из цепких рук персонала и сломать нос двум говнюкам, а лучше всем сразу. — Пойдём, зайка, — с наигранным весельем говорит Юнхён и закидывает Чану себе на плечи. — Крошка Ру уже соскучился в машине. Чжинхван убеждает себя, что ревут только девчонки, что это позорнее, чем загреметь в клинику для наркоманов, но слёзы обиды окончательно застилают глаза. — Послушай меня! — Чжунэ срывает с больничной стены календарь и тычет в него пальцем. — Через год. Ровно. Мы все. Просто оставайся тут, хорошо? Он смотрит в упор и говорит так, что не поверить нельзя, но Чжинхван всё же не верит. — Блядь, клянусь тебе, я и Чану будем здесь. Ханбин просит врача присмотреть за их другом, и каждый на прощание хлопает старшего по плечу, стараясь не заглядывать ему в лицо, потому что легче не станет, какие слова ни подбери. Пустота в душе ощущается физически, так же, как пустота в салоне автомобиля, все молчат, и на заевшей магнитной ленте голоса "Eagles" снова и снова напоминают о том, что можно освободить номер, но нельзя уйти. И, будь Чжунэ чуть менее гордым, он непременно произнес бы это вслух, уставившись в спину Чану, провожающему взглядом отдаляющееся здание реабилитационного центра. "Мы ведь не забудем его? Не забудем, правда?"