Пятьдесят слов

— Откуда этот? — Хенрик поднес вытянутую руку к солнечному сплетению Вани и приложил ладонь к рваной белой линии. — Небольшое напоминание о революции. День начался как и любой другой выходной. Иван прилетел утром, до вечера они с Хенриком гуляли по Копенгагену, а потом поехали к Хансену домой. Ужин плавно перетек в посиделки в гостиной, и в какой-то момент Хенрик ощутил, как Брагинский осторожно гладит его по спине под рубашкой. В первый раз за то время, что они встречаются, Ваня раскрепостился, и все стопроцентно должно было зайти дальше… Но не зашло. Оголявший только кисти рук и лицо, без привычной приклеено-добродушной улыбки Иван был открыт, Иван доверял. А Хенрик рассматривал его шрамы. И от этого что-то еще неуловимо стало иначе. — А это… — Хенрик провел рукой вверх, к груди. Последний шрам, которого он еще не видел. На скрывающем сердце участке — зарубцевавшийся бледно-розовый лоскут кожи, как от ожога. — …сожжение Москвы. — Иван лишь кивнул. Воплощения. Глас народа, слуги правителей, что вели их на нескончаемые войны, часто — ради величия, часто — ради бессмысленных потерь. Природа, подарившая им невероятную память, нашла еще один способ напоминать о жертвах, что их народы несли ради них. Как будто мало того, что они не только воплощения, но еще и люди. Ваня поднес руку к лицу Хенрика. Провел пальцами по едва заметным, но все же глубоким морщинам на лбу и в уголках глаз, скользнул вниз, к шее, где слегка, как будто робея, выглядывал из-под туго затянутого ворота рубашки старый шрам. — Сколько тебе лет? Хенрик растянул губы в бледном подобии привычной задорной усмешки. — Много. Намного больше, чем тебе. — Развязал и снял галстук и позволил Ивану начать расстегивать пуговицы. — И шрамов тоже есть немало. «И сколько еще будет», — не сказали оба. Сейчас они живут в эпоху высоких технологий. Только сыворотку мира во всем мире еще никто не изобрел.