Шланг, Барашек и моя Галатея

Ещё одна запись, а то как-то скомкано все получилось в конце. Ужасно хотелось уже почувствовать себя по-летнему свободным, потому писал второпях. Не сердись, брат-читатель, лады? *тут должен стоять смайлик с обнимашками, но в ворде его нет* За первые два месяца лета приличную работу я так и не нашёл, потому устроился официантом и внезапно стал, как это говорится, зашибать бабло на чаевых. Особенно хорошо получалось очаровывать дам за сорок, и я, пораскинув мозгами, стал изобретать коварные способы соблазна: то цветочек из салфетки крутил, то дополнительный соус приносил, то без стеснения сыпал комплиментами. С геями тоже работало, а после Шланга с Тёмкой я их распознавал, как афроамериканцев в сибирском снегу. Гибкий график, свобода действий и неплохие деньги все активнее губили мою мотивацию устраиваться по специальности, и я неожиданно для себя стал всерьёз подумывать о ресторанном бизнесе как о карьере. Мила подрабатывала администратором в гостинице в ночную смену, так что я частенько заходил к ней после закрытия ресторана и приносил полуночный «обед». В общем, жить мы вдруг стали безбедно и на оплату Аркашиной однушки, аренду которой я переоформил на себя, хватало с лихвой. Я даже сделал первый шаг к своей мечте и стал отправлять некоторые средства маме. Небольшие пока, но сам факт радовал. А ещё больше радовала гордость в её голосе по скайпу и восторженное одобрение в глазах моей любимой. В августе мы решили все-таки дать деру из душной Москвы и совершить авантюру: вместе сгонять и в Одессу, и в Кишинев. Уже буквально через неделю после принятия этого решения мы сидели на Потемкинской лестнице, смотрели на море, друг на друга и смешные ролики про падающих людей (моя инициатива) и котов (Милкина) в ютубе. Интернет ловился достаточно неплохо, потому Мила вдруг предложила позвонить по скайпу Шлангу, о котором мы довольно давно ничего не слышали. Ответил тот на удивление быстро, судя по картинке, с планшета. Какое-то время мы спорили, устанавливая связь, но вскоре на экране моего ноутбука нарисовался Аркаша в брутальных черных шортах, пижонских очках и рэперской бейсболке. Сидел он, если ориентироваться на фон, на пляже, а позади него какие-то парни играли в извращенский бадминтон деревянными ракеткам и деревянным, судя по мерному стуку, мячом. — Фрицик, сядь против солнца, не видно нифига! — посоветовал я тёмному пятну на месте его лица. — Тогда я вас не увижу, — логично воспротивился мой друг, но согласился на компромисс, сдвинувшись под зонт. Физиономия у него была ярко-розовая, как и плечи, а на подбородке красовался беленький пучок волос, как у козла. — Скажи «ме-е», — засмеялся я. — Ты ж обгорел, кефирчик ты наш! — Какое обгорел, — махнул он рукой в пространство. — На мне три слоя крема пятидесятого уровня защиты. Спасибо добрым людям, — он обернулся на отдыхающих. — Ко мне на пляже каждые полчаса кто-то подходит с кремом, как будто я рак варёный. — Что, прямо на пляже крем продают? Вот это сервис! — восхитился я находчивости шварцевой нации. — Не, просто какие-то левые люди пытаются меня намазать. Сочувствующие. Генрих говорит, это тут в порядке вещей. — А вы где вообще? — В «Лондоне», в Тель-Авиве, — просто ответил Ланге, введя меня в ступор. — Щито?.. — В кафе «Лондон», хаваем морепродукты, — поправив сползшую на глаза кепку, объяснил мой друг. — О, привет! — он помахал рукой, заметив Милу. Та помахала в ответ конусом мороженого. Я подвинул ноут так, чтобы было видно нас обоих. — А где твой парень? — поинтересовалась моя красавица. Шланг слегка отодвинул планшет, включив в поле обзора Шварца. Признаюсь, если бы я не знал, что это наш сердитый, как кошка Тарда, препод, никогда бы не признал в этом... этой... короче, не узнал бы его. Шварц сидел, спокойно отрывал хвостики креветкам и выглядел при этом как подросток: волосы его торчали во все стороны, придавая обычной худобе совершенно непотребный вид, очки-авиаторы прятали глаза, скрывая заодно и возраст, а гейская белая маечка с каким-то ярким рисунком на груди придавала контрастности и без того загорелым рукам. Со спины я бы ему дал лет семнадцать, не больше, потому решил потом спросить Шланга, не ощущает ли тот себя педофилом. В чувства привёл меня до боли знакомый, раздражённый баритон: — Ваш Фриц, Васильев, неуправляемый ребёнок. Я посмотрел на Аркашу, никак не отреагировавшего. — Шланг, ты чего меня позоришь? Четыре года дрессировки Рамзесу под хвост! — Обвинение несправедливое, — ровно выдал он, судя по лицу, привыкший за последнее время отстаивать свои права, однако тон его вдруг стал почти жалующимся. — Он заставляет меня выпивать по две полуторалитровые бутылки в день. В меня не лезет столько воды. И бесит все время ходить в шапке и мазаться кремом. Теперь уже Шварц никак не отреагировал, невозмутимо продолжая подкладывать ему в тарелку лишённых хвостиков рачков. — А вы там как? — не дав мне ответить, спросил Ланге. Я рассказал про нашу задумку, поведал, как нас прошманали в аэропортах, нажаловался в ответ, что Мила с мамой объединились с целью испортить мою фигуру и о кубиках я давно забыл, стараясь хотя бы продолжать влезать в собственные джинсы. Шланг без раздумий послал меня в качалку, а Мила похлопала по плечу сочувственно, подбодрив перспективой поголодать в магистратуре. — А вы уже ездили в Иерусалим? — обратилась она к Аркаше. — Зачем? — удивился Генрих (называть его по имени и отчеству с таким прикидом у меня не то что язык, мысль не повернётся). — Нет ещё, — сказал Шланг. — Тут ужасно жарко, плюс тридцать с лишним. Мне даже зимой в Москве жарко, я тут в первые дни чуть не подох, — он повернул голову к своему любовнику. — А ему нормально. — У меня метаболизм, как у ящерицы, — тихонько ответил тот, все такой же неотрывный от своего важного дела. Креветки никак не кончались. — Да, он астеник, все время холодный. Как бутылочка колы из холодильника, — он потянулся и прижал к себе фыркнувшего Шварца, закрыл глаза и уткнулся носом ему в затылок. — Ну вот, а вы без шапки зимой ходите! — обратился я к своему бывшему преподавателю. — Надо вас отшлёпать. — Не надо, — отрезал тот с недовольством в голосе. — Больная тема, — проинформировал меня Аркаша, спровоцировав недовольный взгляд поверх очков-авиаторов. — Аркадий? — предупредительным тоном начала его пассия. — Прости, — Шланг быстро чмокнул его в губы, отвлёкшись на что-то выше камеры. — Васька, моего барашка принесли. Я к тебе вернусь, когда поем, окей? — Тёмочку? — возопил я, чувствуя, как заурчал живот при виде рёбрышек. — Ты убил Тёмочку! — Тёмочка на хуторе у Бутова дрова колет, помидоры выращивает и капусту ест, как и полагается барану. — А мне он говорил, что они в озере в ночи голышом плескаются, как водяные, и в баньке ебутся... — Васильев, фильтруй базар, — заступился за коллегу Шварц. — Генрих Исаакович, вы мне больше не препод, что хочу, то и говорю! — я засмеялся, едва удержавшись, чтобы не высунуть язык, но тот остался невозмутим. — Я у вас в магистратуре в трёх семестрах из четырёх. Тектонофизика и физическое моделирование в тектонике. — Не пугайте меня страшными словами, — воинственно насупился я, но тут же сдулся. — Ну кто меня с моими оценками возьмёт в магистратуру, товарищ Шварц, дорогой? — А, ну да, — тот средним пальцем поправил съехавшие очки. — Я забыл. Вечером мы с Ланге снова созвонились, но уже по ватс-апу и без «вторых половинок». — Он здесь совсем другой, — начал Аркаша удивлённо. — Да? В скайпе был точно такой же, только одет как пидарас. — Нет, это он для вас маску надел, Миле же ещё у него учиться. Но тут... Я его таким расслабленным никогда не видел. Он ходит по улицам и поёт, может начать танцевать, если слышит музыку. Заговаривает с незнакомыми людьми. Подошёл, попросил у какой-то женщины шекель, нам на сок не хватало, она так запросто так дала, без раздумий вообще. Примазался к каким-то парням в «маткот» играть. Это такие ракетки деревянные, они мне на нервы действуют немного, — он замолчал на пару секунд, собираясь с мыслью. — Слушай... для меня это такая дикость. Я думал, он тоже интроверт, как я, даже хуже, но тут с ним что-то творится... он совсем другой. Ходит в шортах и кроксах, встаёт утром, только зубы чистит, не причёсывается, ничего... даже неделю с щетиной ходил, тут так модно. Побрился, когда я стал жаловаться, что он мне головку царапает... — Аркаша, хорош! — я тут же поспешил прервать интимные подробности. — Кстати, что это у тебя за хрень на подбородке? — Ему захотелось, мне не трудно. Блин, Вась, у него как будто раздвоение личности, и тут включилась вторая. Ужасно смущает. Особенно целоваться на людях. Или трахаться в подворотне. Тут есть такой район, Флорентин называется, там... ну... такое творческое упадничество. Художники, укурки, музыканты, секс за деньги. А Ротшильд — это вроде бы главная гейская улица. На Дизенгоф вообще радужная хрень в виде фонтана. Вообще весь Тель-Авив утыкан радужными флажками. Просто так, без связи с парадами, — он снова какое-то время помолчал, переводя дух. — Я никогда в жизни так много не разговаривал с незнакомыми людьми. Мне кажется, я вернусь в Москву и буду приставать к людям в метро и считать это нормой. Парни красивые, спортивные такие, загорелые, но ведут себя и выглядят как полные похуисты. Короче, я не уверен, что я это долго смогу выносить. Но Генриху комфортно. Он себя чувствует как дома. И ведёт себя как такой же распиздяй. У него тут папины родители жили, оба уже умерли, но он к ним катался в детстве и кое-как говорит на местном языке. Вася, — его голос в трубке стал слегка напуганным. — У меня как будто другой мужик. Их как будто два. Один интеллигентный, сдержанный интроверт, только стебёт меня на идиш. А второй израильтос-распиздяй, у которого нет проблем ухватить меня за жопу на улице. — А тебе не нравится? — хохотнул я, напрягая фантазию изо всех сил, чтобы представить вышеописанное, но потом просто решил смириться, что и такое бывает. — Да я не понял ещё, — растерялся мой друг. — Ну... то есть... это круто, конечно. Он такой раскрепощённый, умиротворённый. Я чувствую себя гораздо свободнее рядом с ним. То есть... я не могу объяснить. Он словно осмелился показать мне изнанку. И она... шокирует немного. Как будто все, что ты знал, было маской. — Да ладно, какая это маска, если он так живёт годами, — я постарался думать последовательно. — Это он и есть. И там у вас тоже он. Просто в других обстоятельствах. — Но я же полюбил его другим. Строгим, аскетичным, — задумался Ланге. — Так получается, ты полюбил образ, а не человека. Он надолго замолчал, о чем-то размышляя. — Вот ты его хочешь в таком виде? — я первым прервал тишину. — Он тебя возбуждает? — Ещё бы! — тут же отозвался Шланг. — У нас такой секс! У меня ещё такого не было. Он просто... уау... это не описать. Я о некоторых вещах даже тупо не знал. — Очень интересно, но не хочется подробностей, — хмыкнул я в ответ. — Я не могу это рассказывать, мне стыдно, — по голосу Аркаши чувствовалось, что он улыбается. — Пусть это останется за кадром. — Согласен. Но теперь интересно, — поддразнил я его. — Зачем ты это сказал? Короче, смотри. Вот вернётесь вы в Москву — и он опять станет обычным. Будешь скучать по этой шалавке, не? — Ну... наверно, буду, — неуверенно промямлил Ланге. — Тогда все в норме. По-моему, это круто, Шланг. Круто, когда твой партнёр может быть настолько разным. И помнишь ещё, как он при твоей матери себя вёл? Вообще третье лицо. А когда каблуки надел, помнишь? — А где настоящий? — совсем тихо поинтересовался он. — Ты у меня спрашиваешь? — я услышал возмущение в собственной интонации. — Себя спроси! Или его. Я бы сказал, настоящий, когда спит. Ты ведь знаешь, как он спит. — У меня под боком, — не задумываясь над степенью риторичности моей реплики, тут же выдал мой друг. — Ему все время холодно. Как бы я не повернулся, жмётся ко мне, с любой стороны. Если не выходит, руку обнимает. Но я не против, мне все время жарко, а он прохладный. Я не слушал эти рассуждения, параллельно копошась в своих мыслях, но в итоге прервал его. — Что ты паришься, Фриц? Везде он настоящий. Ведёт себя так, как ему нравится. Привыкай. Расслабься и получай удовольствие, ты отхватил хамелеончика. Я с детства мечтал, чтобы у меня был хамелеон. Правда, поменьше. Зато не соскучишься. А может, в нем актёр погиб. Пошёл бы в театралку и стал звездой. А так это все тебе одному досталось. После нашего разговора я сидел, разглядывал играющую в «Sims 4» Милу и думал: а как бы я сам отреагировал, явись она передо мной в такой радикальной перемене? Я представил её в образе строгой учительницы в белой полупрозрачной блузке поверх торчащих сосков... к-хем... простите... Но она подмигнула мне с пошлючей улыбкой поверх очков в золотой оправе. Представил грозной воительницей из компьютерных игр, но она тут же кинула доспехи и принялась со счастливыми возгласами пользоваться магическими силами для всякой фигни вроде перекрашивания волос в разные цвета. Я пытался упаковать её в личину злобной девочки-гота, но она сквозь кислую мину то и дело начинала посмеиваться. В итоге я просто подлез головой под её руку на тачпаде, лёг ей на колени, прикрыв глаза, и шёпотом сказал «Я тебя люблю». — Ага, — она кивнула, сосредоточенная на построении фундамента.