Runnin

Привет, меня зовут Рихард, и на этих страницах описана моя история. К моменту, когда вы прочитаете последнюю строчку, меня уже не будет среди живых, я знаю. Я и дописывал это всё второпях, в страхе поглядывая на часы, оттого столько перечеркиваний… Но обо всём по порядку. Итак, здесь и сейчас я расскажу вам о побеге, который удался мне, тогда впечатлительному глупому подростку, и обо всех неприятностях, которые произошли следом, прямо за порогом родительского дома. Расскажу обо всём, без утайки. Сейчас я понимаю, да и тогда, в минуты свободы соображалки от мучительного воздействия гормонов и непокладистого характера, понимал, что моя семья была идеальной во всех смыслах, а дикая, присущая неокрепшему детскому, вернее мальчишескому разуму непоследовательность и наигранное, выдуманное от начала до конца свободолюбие сыграли со мной злую шутку. Мать и отец у меня понимающие, порядочные, моего века. Они слушали ту же музыку, что и я, в основном шли мне навстречу, если были в духе, старались сделать всё, чтобы мои увлечения имели место в моей жизни, не заставляли учиться на «отлично», если я этого не хочу, поддерживали, когда это было необходимо… Впрочем, если говорить об увлечениях, я оказался самым ленивым засранцем этого века: ни спорт, ни музыка, ни рисование не привлекали меня в должной степени, чтобы я мог тратить на них хотя бы несколько часов неделю. Мои одноклассники занимались языками, математикой, технологиями всякими, плаванием, борьбой, девочки ещё рукоделием и танцами, а я только и знал, что строчить рассказы, читать и захлебываться творчеством Kiss, AC/DC и прочих ништяков. В итоге — одиннадцатый класс, за плечами домашняя библиотека, три десятка небольших, смею сказать, новелл, восемь романов и трилогия, а так же заслушанные до дыр сотни песен, носящих гордое звание рока. Мне было шестнадцать, друзей не было… Отчего так? Были; один друг из города в трёх часах езды и подружка по ту сторону страны. Мы общались по интернету, а какое это общение, знаете? Никакое. Я смел называть Катрин своей девушкой, хоть, смешно, мы ни разу не виделись, кроме как в скайпе, и то мне пришлось подолгу её уговаривать. Верно, я её напугал… Странно вспоминать это сейчас, в начале моей летописи и исповеди. Я любил её — наверное. Мне едва исполнилось шестнадцать, когда мы познакомились — и понеслась. Мне было приятно от её искреннего внимания, самому интересно знать, как и чем она живёт — наверное, есть у меня такой дурацкий талант влюблять в себя людей, не тех людей: у меня перед ней была всего одна девушка, на два года младше меня, я безобразно влюбил её в себя, лишь на день поверив, что она мне нужна, а потом так же просто отбросил от себя, как игрушку. Мне было тупо интересно с ней общаться, а когда ей захотелось большего — грубо отшил. До сих пор дико стыдно, но что я мог поделать? Мягкость и готовность выслушать в любой момент во мне сочетались с буйным нравом и вечной сменой настроения, которой я бездумно потакал. И вот теперь Катрин… Не люблю я её. Не люблю — как девушку. Просто боюсь отчего-то сказать ей, что нас больше ничего не связывает. Что-то внутри меня останавливает, просит повременить… А тем временем висят её сообщения, которые я не хочу читать — человек она интереснейший, но что я могу сделать, если меня всё это достало — недосказанность, фальшь? В реальности было бы лучше — захотел и порвал. Но сейчас, не видя настоящей реакции, а только смайлики и грустное «понятно…», я боюсь. Да, трус. И псих. Наверное, Катрин тоже была некоей гайкой, которая прочнее закрепила зреющий внутри меня эгоистичный план. Я уже говорил, что я человек настроения?.. Так вот, однажды я решил, что где-то в столице, в одиночку, жизнь лучше, чем в маленьком уютном городе с семьёй. Ну вот решил и всё! Вдруг начал вспоминать все родительские придирки, в большинстве своём совершенно простительные и даже глупо было бы обижаться на них и тем более — хранить в памяти. А я сел и давай думать, да какой я несчастный, и как всё меня достало, и что я обуза для семьи, и что без меня им было бы лучше, и как хотелось бы повидать мир, и прочий бред в подростковом стиле. Насчет обузы — иногда я даже подумывал эпично повеситься на заднем дворе, но маму стало жаль, да сестру. Лучше не надо, а вот придурку-братцу бы не помешало увидеть меня в гробу и раскаяться во всём… Правда, теперь я задаюсь вопросом — а в чем, собственно, должен был раскаяться Георг?.. Но тогда все мои доводы были мне предельно ясны и по умолчанию становились для меня аксиомами сразу после своего появления. Что я могу сказать? Парень, шестнадцать лет, вроде и не страшный, но не такой, чтоб девушки заглядывались, мама с глубоким внутренним миром и молчаливый отец с чувством юмора, есть младшие брат и сестра, одиннадцати лет Георг и четырёхлетняя Марго, друзей нет, зато есть девушка — или нету. Ходит в чёрном, постоянно в наушниках, молчит, сутулится, много пишет и читает, мало спит, ни черта не учится и шляется без дела по улицам, пугая прохожих одним только своим угрожающим, деланно суровым видом. Диагноз? — переходный период, когда всё кругом так несправедливо, а душа просит «свободы», когда, впрочем, мозг с трудом-то и определение этой самой свободе дать может. Конечно, я считал, что я такой один, и что никто больше не замечает «несовершенства мира», и оттого моё самомнение вдруг взлетело до небес. Самомнение — не путать с самооценкой. Я гавно, но я один знаю, что смысл этого мира — родиться, нажраться и сдохнуть. Я никто, но мне открыт важный закон вселенной — что она лишь слепок, и только я могу обработать его и превратить в произведение искусства, и бла-бла-бла. Сейчас от этого выворачивает наизнанку, но в одной из сожженных мною тетрадей была записана подобная фраза и даже обведена красной ручкой. Так вот, я решил начать с малого и рвануть куда подальше, ну знаете, как у бессмертных Oomph! : «Brich aus!», то есть беги! Вот под таким девизом я начал свои сборы. Не стану уподобляться великому Гончарову и растягивать рассказ о процессе подготовки к этому побегу из Шоушенка до количества складочек толстовки и молчаливых дум о правильности происходящего, и скажу так: я был достаточно умён, чтобы собрать все фотографии в доме, где был изображен так или иначе я, и уничтожить их; я довольно грамотно собрал рюкзак; я старался ничем не выдать своё волнение и вёл себя почти как обычно; я собрал по тайничкам в своей комнате все свои деньги и разложил их, завернутые в носки или бумажки, по разным отделам рюкзака; я зарядил телефон и запасную батарею для него; я купил и активировал новую сим-карту, демонстративно оставив прежнюю на своём письменном столе; я очистил историю браузера и удалил страницы всех своих соцсетей; я молодец! До сих пор помню скудность своих «запасов» в рюкзаке: одна толстовка (вторую я решил надеть на себя в момент самогó, что называется, brich aus), одна пара хлопковых штанов (я был в джинсах), носков три-четыре пары, нижнее бельё — тоже мало до безобразия, три футболки… Да ты умница просто, Круспе! Если бы ты знал, с каким воем зимой ты будешь вспоминать обо всех свитерах, которые остались аккуратно лежать на этих полках, ты бы забил свою походную торбу под завязку! Телефон, наушники, зарядное устройство, складной нож, стащенный накануне у отца, паспорт… Конечно, воспользоваться им для покупки межгосударственного билета или ещё чего я не смогу — это мгновенно выдаст меня полиции, а вот как документ, чтобы доказать, что мне есть энное количество лет — очень даже пригодится. Скрываться я решил под чужим именем. Знаете, куда я решил пойти сразу после побега? Я хотел податься в Берлин, но это ещё не самое смешное. Знаете, кем я там хотел работать? Ой, не поверите. Проститутом. Смеетесь? Зря. Мой мозг до сих пор плотно заполнен всякой «романтикой» типа воровства и продажи своего тела, что уж говорить о разуме подростка? Я не оправдываюсь, хотя что там. Оправдываюсь. Я ясно помнил из всех тех фильмов, которые просмотрел за несколько лет, я точно знал из всех тех любительских фанфиков, которые прочитал, что проституция — ничуть не унизительно, и что от этого можно даже ловить кайф, а если поймаешь хорошего клиента, можно вообще расслабиться — он тебе только всунет, а денежки исправно сыпятся в карман. Я сказал «всунет»? Да, всё так. Нет, что вы, я убежденный гетеросексуал, но с напичканным всякой херней мозгом я был готов лечь и под мужика. Тогда, дома, в мыслях. Увы, вскоре я узнал, что далеко не все они ухоженные и галантные толстосумы, которые никогда боли не причинят и вообще только и озабочены, что твоим возбуждением и удовольствием. Так было расписано, и расписано в красках, в моих любимых фанфиках. Слэш, дорогой, что ты сделал тогда со мной? Короче, я, девственник во всех смыслах (я даже целовался в первый раз только этим летом, с той самой девчонкой, и то чисто из любопытства), решил податься на панель. Мо-ло-дец, хлопаю тогдашнему себе стоя. И чего мне на месте не сиделось?! Дома, в семье, в тепле, где есть еда и не нужно беспокоиться из-за каждого цента?! Неважно. Я вспылил… Так вот. Собрал я вещи. Всё было продумано до мелочей: конец октября, родители на работе, Марго в детском саду, а Георг на дополнительных занятиях по вырезанию всяких штук из фанеры. Я дома один, и я точно знаю, что раньше пяти часов вечера мне никого не увидеть. Принимаю полный душ (тогда я уже понимал, что нескоро вновь попаду под струи горячей воды, и на том спасибо), плотно обедаю, ещё раз обдумываю свой бесхитростный, «гениальный» план, перепроверяю содержимое рюкзака (отчего забыл о свитерах?! Никогда себя за это не прощу!), пишу маленькую записку типа «не ищите» и так далее, стараясь не распространяться, после чего медленно натягиваю кроссовки (отчего не ботинки, а, панк-анархист хренов? Стиль важнее отмороженных пальцев ног?), куртку (даже сейчас, много лет спустя, корю себя за то, что выбрал вариант без подкладки), в последний раз эпично окидываю взглядом прихожую и примыкающую к ней кухню (фильмы таки основательно засрали моё вообще-то не очень сентиментальное мировоззрение) и выхожу отсюда. К сожалению — навсегда. Я и догадаться не мог, что правда сюда больше не вернусь, больше того, что я так буду жалеть об этом. Запираю входную дверь и бросаю связку ключей в пустой цветочный горшок. Машу рукой соседу, криво улыбаясь. Никогда этого не делал, но сейчас это необходимо. Он перестаёт копать и устало опирается о лопату, глядя на меня. Не вижу из-за расстояния выражения его лица — плевать. Главное — смотрите на меня. Я неспешно достаю из кармана плеер, втыкаю в оба уха наушники и включаю Animal I Have Become. Не знаю почему, но она у меня ассоциируется с путешествием, даже скорее преображением после этого путешествия. Ну и пусть, главное, песня хорошая. Косо поглядывая на всё ещё наблюдающего за мной соседа, вышагиваю по тропинке к воротам. Направляюсь прямо прочь от дома, повернувшись спиной к дому и человеку с лопатой. Демонстративно. Дерзко. Ухожу в закат, все видят? Иду в сторону школы! А вот забыл я там что-то, знаете! Иду у друга спросить, как сделать алгебру! Все видите? Все? А тут метров через триста — конец нашего квартала. Оживлённый перекрёсток. По правую руку тротуар… Я заношу ногу над пешеходным переходом — миллионы раз я это делал, перед тем как вырваться из утра и направиться бодрым шагом в школу — но тут, не веря своей хитрости, поворачиваюсь на каблуках и ныряю, прячась за спинами людей, за угол. Все видели? Все соседи видели, как я шёл по направлению к школе? Молодцы! Так моим плачущим родителям и полиции и скажете. Родителям… Кольнуло. Но я не останавливался — this is only a game, this is only a ga-a-a-a-ame, как уговаривал меня Мэрилин Мэнсон посредством своей бессмертной Eat Me Drink Me. Лишь игра… Никому не будет больно. Я ошибся. Лихо обдурив соседей, невольно ставших моими помощниками в моём побеге, я рванул в обход квартала, где сел на автобус и домчался до автовокзала. Успел вовремя — взял себе билет до Берлина, да ещё сидячий, да ещё за полчаса до отправления. Кто умница? Я умница. Будущий подросток-проститут во мне ликовал. Я за пару недель подробно изучил маршрут, по которому мне следует двигаться, запомнил всё до последнего поворота. Да что там — на автобусе до вокзала в Берлине, оттуда до площади, затем пройти две длиннющие улицы — и пожалуйста, сомнительный район. Ну что, устроим распродажу? Кому девственника? Началась Beim Ersten Mal Tut’s Immer Weh — о Деро, кто же ещё меня понимает лучше, чем ты! В первый раз всегда больно, хах. Чёрт, как ты прав-то, а! Как всегда прав! Абсудная ситуация: сижу я на скамейке со здоровенным рюкзаком, с билетом до столицы в руках, размышляю о карьере мальчика-подстилки. Я в жизни не видел проститутку, а тем более проститута, и судить об их общем хлебе мог только по фанфикам и фильмам. Фантазия многое додумывает сама, я и не знаю, что правда, что нет. Отчего всё так сложно! Отчего я решился?.. Фанфики… Единственное, что я могу делать, так это писать. Играл бы на гитаре — мог бы собирать подаяние игрой. Может, и в группу бы взяли какую… Рисовал бы — пошёл бы малевать всех желающих за деньги. Разбирался бы в компьютерах или механизмах — и то не пропал бы. А куда я пойду со своим незаконченным средним и страстью к книгам? Чёрт… Меня вдруг осенило — я ведь и книг с собой не взял! Я даже обрадовался этому — значит, я могу без зазрения совести вернуться домой и захватить хоть парочку сборников… а там и в городе остаться. Опоздал на автобус, родители вернулись, передумал — что угодно! Но тихий голосок внутри меня насмешливо шепнул: «Слабó-о-о», и я остался на месте. Да, я остался на этой гребаной скамейке ждать своего рейса на Берлин! Ненавижу себя за это. Ты забыл книги, свой источник жизни, личное охлаждение нервов и увлажнение перегнивающего компоста сознания, и не вернулся за ними из-за какого-то внутреннего голоса, блять! Какой ты после этого анархист, ушлепок? Но вот подошло время отправления. Срываюсь с места, наспех подтягивая за лямки рюкзак, бегу к автобусу. Водитель затаскивает полосатые сумки рыночных торговцев и поторапливает галдящих у подножки старух. Я замираю на месте. Вспоминаю родителей. Маму, отца, Марго, Георга… Мама и Марго. Ради них нужно остаться, остаться! А как же твоя свобода? — спрашивает тот же голос. Я колеблюсь. Билет в моей дрожащей потной ладони. Всё решил водитель. Он завёл почти всех пассажиров внутрь и теперь покрикивал, собирая оставшихся, разбредших по вокзалу. Он спрашивает своим громким голосом, на его ли автобус у меня билет. Я молча киваю и хватаюсь за его протянутую руку. Одним рывком меня заносит в пропахший средством для мытья стёкол полупустой салон. Плюхаюсь на сиденье, зажмуриваясь. I’ve got to burn your eyes until you feel your lies, until you realize you were so blind — ты опять прав, Деро. «Мне придётся обжигать тебе глаза, пока ты не ощутишь свою ложь, пока ты не поймешь, что был так слеп». Отчего я не понял этих слов тогда, в автобусе? Я и правда был слеп — слеп к своей жизни, ко всему, что меня окружало. Дорога уносила меня всё прочь от родного города, от семьи, от прежнего устоя и порядка. Но не от воспоминаний, не от них.