Runnin

По-настоящему моя история начинается отсюда, с этого момента на пространственно-временном отрезке моей жизни. Этот момент — мой шаг вниз с подножки автобуса на асфальт Берлина. Никогда я так ещё не боялся — наверное. За поездку я успел припомнить некоторые подробности, непременно имеющие место быть в моей будущей жизни — например, наркотики. Подсаживают же сутенеры своих подопечных на героин, чтобы послушными были. Нет, ну что вы, конечно, я должен буду избежать всех посягательств на своё тело — кроме сексуальных, это уж издержки профессии. Представьте себе, я, как дурачок, убеждал себя, что смогу защититься в случае чего и, если меня таки подсадят, сумею даже и выбраться из ямы зависимости. Вы когда-нибудь видели подобного долбоеба? Верно, нет, такие только в сказках бывают. А я был настоящий, и я упрямо пёр к своей идиотской цели, не в состоянии избавиться от мерзкого чувства, что мной управляет какой-то голос внутри. А стоило ещё тогда задуматься: если надо мной имеет такую власть какое-то паршивое мнение, мелкая мыслишка, то смогу ли я, в общем-то, противостоять напору других людей, чужих? Ты мягкотел, Круспе, и ты не борец, нет. И вот я схожу на совершенно незнакомый вокзал в абсолютно чужом городе, поправляю рюкзак, переключаю песню и шагаю вперёд, ища заветное здание аптеки, за которым, как я помнил, от стоянки шла прямая, как стрела, улица. По ней я добрался до площади, а там, по уже известному вам маршруту через чёрт знает сколько кварталов и времени я добираюсь до необходимого мне района, где ходила дурная слава. Я никогда не был в Берлине, и об этом районе мне когда-то рассказывал отец, даже на карте показывал его местоположение. Он говорил о притонах, шлюхах, ворах-карманниках, торговцах наркотиками и оружием, надеясь припугнуть меня, и ему это удавалось, хотя со временем я стал интересоваться столь неблагополучным местом в такой чистой и ухоженной столице и даже специально выспрашивал у отца информацию об этом. Теперь я корил себя: такое нездоровое любопытство наверняка возбудило подозрения, и полиция первым делом рванет именно сюда. Впрочем, говорили мы об этом в последний раз хорошо если год назад. Может, он и забыл. Но даже если и пойдут они сюда… Я же так крут. Я точно знал, что здесь у меня появятся друзья, которые прикроют меня. Да… А тот факт, что друзей я заводил со скрежетом, предпочитая быть один, совершенно вылетел у меня из головы. Я был просто уверен, что я здесь кому-то буду нужен. Итак, я попал в тот самый район вечером. Сам не знаю, как так вышло — поездка не заняла много времени, может, я шёл слишком медленно? Не важно… Перед собой я видел ободранные стены каких-то складов, улица резко сужалась и начала премерзко, как змея, извиваться и ветвиться, а через несколько метров слой нового асфальта сходил на нет, оставляя после себя старый, серый, потрескавшийся, с проплешинами плитки то тут, то там. Дорожки воровато ныряли в двери, старательно обходя кучи мусора. Чёрт, ну и запах! Помойка! Гниль! Грязь! Пыль! Было пусто, только где-то на середине видимой мне дороги, где одиноко бросал на асфальт круг бледного света фонарь, сидел на тротуаре нищий с протянутой рукой, похожий на гору тряпок. Холодно. Пройтись вдоль, что ли? Может, найду кого-нибудь. И песня как раз — I walk this empty street on the Boulevard of broken dreams — я шагаю по этой пустынной улице на бульваре разбитых надежд. Слишком возвышенно, но я уверен, что Билли Джо Армстронг хотел сказать именно это, когда шёл поздно вечером через плохой район. Заброшенные дома, проститутки, воры, нищие попрошайки — у всех у них здесь разбились их надежды и мечты. Бормоча не в такт музыке слова песни, я неторопливо, крепко придерживая рюкзак и заинтересованно озираясь, зашагал вперёд по этому грязному миру, прямо к фонарю и сидящему под ним одинокому жильцу улицы — единственному, к кому я могу обратиться. Я нашарил в кармане несколько монеток. Поравнявшись с нищим, я, чуть замешкавшись, опустил деньги в грязную сморщенную ладонь с жёлтыми ногтями, стараясь не коснуться кожи. И в чём он так испачкался? Похоже на почву, но вряд ли попрошайка будет обрабатывать землю. Ему проще посидеть с вытянутой рукой и обещанием помолиться за вас в церкви. Я чуть остановился, глядя на качающегося взад-вперёд, бормочущего благодарности человека, разглядывая его. Мужчина лет тридцати, ужасно грязный, как будто, и правда, сначала копался в земле, потом плакал, вытирая слёзы грязными руками, а потом опять копался и опять плакал. Лицо совершенно неживое, глаза закрыты, тонкие губы едва шевелятся, выпевая слова благодарности и «всех благ», что говорится. Весь худой, какой-то высохший, как восковая статуя, которая долго валялась на чердаке, всеми позабытая. Серая куртка с торчащим наружу синтепоном явно мала, брюки коротки и болтаются, как на вешалке, а обувь… а обуви небыло вовсе. Нищий сидел на корточках, и его совершенно босые ноги, не менее грязные, чем всё остальное, от соприкосновения с холодным камнем уберегала только тонкая картонка. Меня передернуло — чёрт возьми, как же ему холодно! Все пальцы вроде на месте — верно, в мороз или сидит в тепле, или оборачивает ступни какими-нибудь тряпицами, чтобы не отморозить. Я вспомнил неприязненные слова отца о попрошайках, когда он меня за руку тащил от ползущей за прохожими вопящей старухи-нищей: «Все они плуты и пройдохи, наученные улицей. Они не побрезгуют ничем, чтобы вызвать жалость и получить за это свою копейку». Наверное, у этого тоже есть обувь, и он просто скрывает это, чтобы казаться более жалким и несчастным. А может, и правда никакой обуви и нет. Нищий поднял голову, глядя на меня, точно спрашивая, зачем я тут стою. Я чуть было не пошёл дальше, но всё-таки наклонился немного к сидящему и, стараясь не морщить нос от мерзкого запаха алкоголя и грязи, спросил:  — А где все? Глупо, да, но что ещё я мог спросить? Нищий же продолжал на меня смотреть, и что-то мне подсказало, что он меня не услышал или не понял. Тем не менее он не строил из себя непонимающего и не переспрашивал, просто смотрел на меня совершенно бесцветными глазами, блестящими, но неумными. Ладонь с моими монетами вновь оказалась передо мной, клянча ещё. Я покачал головой, и нищий, мгновенно теряя ко мне интерес, опустил голову, возвращаясь в своё обычное положение. Я даже обалдел от такого поворота — он же как механическая кукла, которая только и знает, что говорить «спасибо, сохрани вас господь» и сидеть с протянутой рукой, но не обладает даже простейшими навыками общения. Отчего он молчит? Отчего не кивнул — положительно или отрицательно? Может, он обдолбанный? Я слышал, бомжей собирают, колют какой-то дрянью и отправляют собирать подаяние, которое они приносят «домой» и получают за это еду и дозу. Очень похоже на правду… Или, может, он не немец? Потому и не понял? Я задал тот же вопрос по-английски, в котором немного разбирался (а эту фразу знал только благодаря учителю на дополнительных занятия, который часто спрашивал нашу вечно опаздывающую группу «Where are the others?»), но на этот раз не оказался достоин даже взгляда попрошайки. Нормально вообще, я ему деньги, а он даже на вопрос ответить не может! Затем мне в голову пришла справедливая мысль, что на самом краю района жизни быть как таковой не может — опасная близость к служителям порядка, — потому ноги меня понесли прочь от фонаря, вглубь запутанного лабиринта зданий и домов. Ночь опускалась на город. Наверное, мои родители уже сбились с ног, разыскивая меня… А на ужин сегодня были отбивные, если кто-то ужинал, конечно. Может, я преувеличиваю, и они ничуть не беспокоятся… Конечно, не беспокоятся, я же потому и ушёл, что они бы только порадовались тому, что лишний рот в семье исчез… Чёрт возьми, подростки — идиоты. Голод дал о себе знать, и я вдруг понял, что никто тут меня кормить не будет. Отправят, как этого, обдолбанного, просить подаяние, а разве ночью много соберешь? К утру вконец околею, а там и еда не понадобится. Отличная жизнь в столице! I walk a lonely road, the only one that I have ever known. Don’t know where it goes, but it’s home to me and I walk alone. Прекрасные слова, полностью передающие действительность. «Я иду по пустынной дороге, она единственное, что я знаю. Мне неведомо, куда она ведёт, но она дом для меня, и я иду один». Откуда эти чёртовы панк-рокеры столько знают обо мне? Даже хочется оглянуться, проверить, не следят ли они за мной. Пустая дорога, за спиной лишь рюкзак с вещами и воспоминания. И я один. Правда один. Нет, не один, у меня есть семья, замечательная семья, у меня есть музыка, у меня есть мечты… А ещё впереди маячат какие-то силуэты, значит, я точно не один. Моя пустынная дорога заканчивается здесь, и я не буду одинок. Наи-и-ивный… Я ускорил шаг, про себя дико радуясь. Я устал шататься по незнакомым улицам, в неизвестности, хотя ещё вчера это привлекало меня больше всего. Нет, я всё-таки не бродяга, я домашний мальчик. Хочется вернуться домой и лечь в постель, дать ногам отдохнуть, но какое там… По мере того, как я стал чётче различать тёмные фигуры людей, стоящих под разбитым фонарем, мой шаг всё замедлялся и замедлялся. Я во все глаза пялился в неуютный полумрак, пытаясь сообразить, что же я всё-таки вижу. Тут-то мне и открылась истина, благодаря которой я едва не сорвался с крючка и не рванул позорно обратно на вокзал. Проститутки — это не вычурные стервы в яркой короткой одежде. Здесь всё было намного хуже. Я видел кучку ужасно раскрашенных курящих девиц, с давно не мытыми волосами, с отвратительным смехом; все как одна скелеты, а одна была до безобразия жирной и в обтягивающих лосинах с огромной дыркой на бедре сзади и серией отверстий поменьше — на икрах. На них были даже не юбки — так, поясочки. Я ясно видел, как стоящий рядом мужчина засунул свою огромную грязную лапищу прямо под юбку одной девицы и старательно стягивал с неё трусики, пока она хихикала и стучала пустой бутылкой по столбу. Я видел всё в мельчайших подробностях, и это было настолько отвратительно, что меня едва не вырвало. Проституток было семь, а вокруг ещё крутились какие-то мерзкие типы, угощавшие девок пивом и сигаретами и за это беспрепятственно лезущие руками куда не следует, а те и не сопротивлялись. Короче, для меня это была слишком большая толпа, и я, держась по левую сторону, подальше от них, принялся старательно обходить неприятную компанию. Я наивно полагал, что они меня не заметят в темноте или увлечённые болтовней, но, конечно, нет. Не всё так просто.  — Эй, ты, щенок! — окликнул тот здоровенный парень, несомненно, меня. Следом за грубым криком последовал не менее грубый хохот. В мою сторону полетела бутылка, и, не достигнув цели, взорвалась фонтаном осколков в нескольких метрах от меня. Я испуганно сунул руки в карманы, ещё больше ссутулился и зашагал быстрее, не оглядываясь на вопли полупьяных оборванцев.  — Тормозни его, Шмидт!  — Я к тебе обращаюсь, ты что, не слышишь? — за спиной послышались быстрые шаги. О нет, это только моя фантазия. Надеюсь… Я изо всех сил сосредоточился на песне, уже начиная дико расстраиваться, что моё одиночество на этой ранее пустынной улице нарушено.  — Стой, блять! — прямо за спиной раздался не сулящий ничего хорошего голос, меня схватили за плечо и развернули лицом к себе. Я ойкнул от боли, и тот же мужчина, который обозвал меня щенком, хохоча, потащил свою добычу (стойте, ведь эта добыча — я!) к своей компании. Не успел я оглянуться, как оказался среди откровенного быдла. Проститутки повизгивали от радости, трепали меня за щеку, царапая кожу ногтями, и называли «детёныш», спрашивали с отвратительным гоготом, не прочесть ли мне сказку на ночь, а их (партнёры? друзья? знакомые? спутники? кто?), а мужчины пихали меня в спину и подтрунивали, хотя я был почти со всеми одного роста и как ребёнок не выгляжу уже давно. Наверное, опыт, раз так просто разглядели во мне подростка, да ещё со спины. А ведь я выгляжу старше, чем я есть…  — Пустите! — хриплю я, вырывая локоть из цепких пальцев какой-то девицы с синяком на лице, и это вызывает ещё бóльший смех в противной компании. Хах, как иронично меня пнула судьба! С одной стороны, я искал именно этих… скажем так… людей, но с другой — их жизнь мне вдруг не понравилась совершенно не понравилась. О как! Я-то думал, найду каких-нибудь элитных шлюх под защитой вышибалы-сутенера и приткнусь к ним, ан нет. Не нашёл.  — Что, малец, заблуд? — меня к себе развернул невысокий, чуть ниже меня, мужчина в кожаной кепке, каких не носят уже сто лет. Изо рта у него торчала сигарета, и вонючий едкий дым лез мне в глаза, но я не позволил себе даже закашляться или отвернуться. Я грозно, с вызовом смотрел прямо в левый жёлтый глаз этого паровоза — правый прятался под повязкой, и кожа по краям запеклась от гноя. Спокойный взгляд хозяина положения не должен был напугать меня, и я не отводил глаз, — Заблуд, я спрашиваю? — он встряхнул меня, не дождавшись ответа в первую секунду. Диалектное слово «заблуд» в его исполнении звучало как существительное. Он называл меня заблудом.  — Нет, я сюда специально пришёл, — робко отвечаю ему, терпеливо дожидаясь, когда ему надоест ощупывать мое лицо взглядом. Он и правда вскоре перестал — но не так, как мне бы хотелось! — ибо он перевёл направление своего единственного глаза на мою грудь, скрывающуюся под курткой, потом на живот, на пах, на ноги… Чёрт возьми, как это мерзко! Чёрт! Отчего я не остался дома! Я терпел — а куда мне деваться? Это моя будущая профессия, то-сё… Вокруг раздавались раз за разом взрывы хохота, люди прикасались ко мне, будто я был невесть каким уродцем. Но когда чья-то ладонь по-хозяйски легла на мой зад, ощупывая и больно тиская, я возгнедовал, зашипел:  — Что вы делаете?! — и, вырвав руки из оков одноглазого, наугад ткнул локтем в ту сторону, откуда, как я полагал, росли ноги этой чужой ладони. Все заржали, кто-то охнул, и рука с моего зада исчезла, а это главное. Я рванулся в сторону, стараясь протиснуться между ухмылявшихся пьяных тел, вырваться из круга, сбежать подальше, но меня поймали поперёк груди и я оказался прижат к чьему-то потному грязному телу, покрытому одной некогда белой майкой. Рюкзак от рывка упал на асфальт. Я ахнул от отвращения, когда ощутил, как мне в поясницу упирается что-то твердое, прямо под жирным волосатым брюхом человека, который теперь тискал меня, жадно ощупывая мою грудь. Блять, у этого урода на меня стояк! А на меня ли?.. Да похуй! Что за херня?!  — Пустите! — пищу, как котёнок, которому лапку перебили. Ужас закрался в горло, разрывая мой прежний мир и моральный устой на части. Безвозвратно. Моё мнение о происходящем кардинально изменилось — рядом нет человека, который бы заступился за меня, и он не появится. Где какой-нибудь крутой сутенёр, где вышибала, где сильный и праведный человек, который защитит меня от издевательств? По сюжету фанфика, ему пора бы уже появиться! Никого нет, никого. Только хохочущие проститутки и лапающий меня жирдяй. Это мир, реальный и бесконечно жестокий.  — Ну ты же сюда специально пришёл, заблуд, — одноглазый спокойно смотрел на меня и курил. Его ничуть не заботило, что на его глазах какой-то ебанутый педофил пристает к подростку. Лапает! Он меня лапает, а этот стоит и смотрит!  — Я пришёл, пришёл! — выкрикнул я просто из желания хоть как-то прекратить эту пытку, тщетно пытаясь выбраться из мерзких вонючих объятий жирного мужика, а он в это время уже склонился к моим волосам и жадно вдыхал их запах:  — Тьфу ты, ароматный какой! Свежевымытый!  — Тихо! — остановил его одноглазый, с немалой заинтересованностью глядя на меня, — Пришёл ты, заблуд? И зачем ты пришёл?  — Пусть сначала выпустит меня! — выдавил из себя я, ощущая, что вот-вот я разрыдаюсь. Мочевой пузырь странно отяжелел — всё на свете против меня! Одноглазый в ответ на мою просьбу просто кивнул, не отводя от меня взгляда, и я мгновенно оказался на свободе — правда, с уязвленной гордостью и повреждённым самолюбием, но по крайней мере живой и невредимый. Я прямо ощущал, как запах этого человека, облапавшего меня, пропитывает мою одежду и волосы, делая частью этого уличного безумия. Ужасного безумия.  — Так зачем приперся? — поинтересовался одноглазый, и по одному только его выражению лица я сразу понял, что говорить нужно быстро, чётко, по существу, и на пощаду или жалость даже не рассчитывать. Мне вдруг пришло в голову, что тот обдолбанный босой попрошайка тоже мог пытаться найти у них покровительство и работу, но они его вышвырнули и теперь он просит милостыню, чтобы хоть как-то добыть себе пропитание. Чёрт, чёрт, чёрт. Рихард Круспе никогда не будет сидеть, как нищий, с протянутой рукой! Уж лучше быть облапанным… Или нет?  — Работать у вас хочу, — отвечаю ему. Подбираю с асфальта рюкзак, сжимаю его обеими руками, слушая издевательский хохот шлюх и их спутников. Хочу возмутиться, поставить на место, но то ли робость, то ли трусость во мне сильнее самолюбия. Да кто я — подстилка! Будущая, но сам факт! Одноглазый тоже смеётся, и говорит что-то вроде «иди домой, мальчик». Они не воспринимают меня всерьёз. Потом один из мужчин обеспокоенно оглядывается и зло шипит на меня, обвиняя в том, что я привёл с собой хвост. Я и сам испугался, но оказалось, это лишь его догадки — они все полагали, что я на самом деле приманка, а из-за угла за ними всеми внимательно следит полиция, ожидая приказа выскочить и повязать их всех. Я убедил их, что сам опасаюсь полиции, и, не выдержав, пожаловался на свою трудную судьбу, наплел что-то про мать, которая меня бьёт, и отчима, который хотел изнасиловать, поражаясь собственной брехливости, рассказал, как сбежал из дома (родной город я назвал совсем другой, дальний — если решат меня сдать полиции, пусть те хоть ноги себе сломают, ища мою семью), и что хочу стать на панель. Добровольно. Рассказать в тишине мне не удалось, приходилось постоянно перекрикивать хохот девиц и мужчин, которые совершенно меня не слушали, а только ощупывали друг друга и делились каким-то сомнительного веселья историями. Звенели об асфальт бутылки, заходились в кашле курящие, едва слышно говорил я, и только одноглазый так и не отвел от меня взгляда, и я был уверен, что слушал он внимательно. Когда я закончил (ох, скоро эта фраза для меня будет значить совсем другое), он повернулся к остальным и громко произнёс, разом перекрывая смех и разговоры:  — Дум, этот заблуд явно по твоей части, принимай! Девственник? — он обратился ко мне. Я опять захотел возмутиться на такие прямые вопросы, но в ответ просто кивнул, угрюмо хмурясь. И как они так быстро и легко поверили мне? Мне аж обидно стало. Неужели такие, как я — не редкость здесь? И все идут на панель? Я начинал сомневаться в своей безупречной теории о том, что я на свете такой и с такими проблемами единственный. Человек, к которому он обращался, Дум, был высоченным — ростом выше меня на полголовы — и худым, однако крепким, в потрепанной кожаной куртке. Его волосы завивались симпатичными и ужасно милыми кудряшками и опускались ниже ушей, но это, напротив, придавало ему мужественности, что ли. Глаза голубые, кожа загорелая, на щеке глубокие царапины, в углу рта сигарета, взгляд острый и цепкий, вид дерзкий и смелый — ни дать ни взять пират, только что из плавания. Дум (наверное, кличка, никогда не слышал подобного имени) красиво улыбался, обнажая белые зубы — самые белые из всех присутствующих, наверное, белее даже и моих. Он был очень обаятельным и обворожительным, и улыбка такая открытая, весёлая. Верно, встреть я его на улице, ни за что бы не поверил, что он по ночам ошивается в подобных местах, а то и имеет тут такое положение. Короче, он мне понравился куда больше других, потому что он больше принадлежит моей сфере, чем остальные, и меня начало радовать, что я попал в хорошие руки. В который раз я говорю, что дико ошибся?.. Он, не переставая улыбаться, извлек ладонь из-под юбки хихикающей девицы и двинулся ко мне. Мне как-то стало неприятно, что сейчас вот он только лапал какую-то девку, и тут идёт ко мне. Дум вытащил сигарету изо рта и, заметив, как я скривился от дыма, отвел её в сторону. Плюс бесконечность к уважению и любви! Я весь ваш!  — Ну проверим, — неторопливо произнёс Дум, следя на струйкой дыма, исчезающей в темноте. Девица с неопрятными ярко-красными волосами повисла у него на плече, с хихиканьем ловя сигарету в его пальцах, которую он раз за разом ловко уводил в сторону, — Значит так, будешь пихаться — прижгу сигарету на тебе, прямо там, где мне захочется. Понял? Я не сразу понял, что обращался он ко мне, но ему согласие нужно небыло. Дум шагнул ближе, ухмыляясь красивым ртом, и вокруг все гикали, как гиены, в ожидании шоу, которое я тут же, как послушная шавка, им преподнес. Дум чуть наклонился, и я был готов даже на то, что он засунет свою ладонь мне в джинсы — да что угодно, только заберите меня отсюда — но что-то пошло не так. Красивый ухмыляющийся рот накрыл мои губы, мерзкий привкус дыма скользнул в меня вместе с чужим скользким языком. Я рванулся назад и автоматически, вскинув руку, прямо-таки по-бабски залепил ему хлесткую пощечину. Гос-с-споди, как я об этом пожалел ещё за секунду до того, как моя рука коснулась его щеки, а! Я ж не хотел! Клянусь, это случайно! Я в ужасе бормотал извинения, пялясь и всё так же ухмыляющегося Дума. Кажется, мой удар ему был сродни шлепка голубиным пером, но был уговор. Был… Меня мгновенно схватили за локти, сводя их за спиной, и я взвыл — от боли, от безысходности, от ужаса перед тем, что вот-вот случится. Под восторженный гогот зрителей Дум поднял к губам сигарету, втянул в лёгкие дым, раздувая огонёк, и, выдохнув отвратительной серостью мне в лицо, ослепляя, прижал тлеющий конец сигареты к моей щеке. Я выл, вопил, а он всё держал и держал живой огонь у меня на коже, словно стараясь прожечь насквозь. Я слышал ржач, слышал испуганные ахи и охи шлюх, но разве это всё могло помочь мне? Дум вжимал конец сигареты в меня, превращая его в труху, а я выл, как псина, выброшенная на улицу, и… А потом все закончилось. Меня отпустили, встряхнули, а щека пылала огнём, который она только что перенесла на себе. Место ожога казалось открытой раной, которую неаккуратно сделали ржавым ножом с тупым лезвием, да ещё плеснули уксуса, хорошего такого уксуса, знаете! Отличной концентрации! Я рыдал и ещё подвывал от жалости к себе, пока меня не привели в себя просто отменной пощечиной, по другой щеке, правда, но знаете, хватило! И вот стою я, слёзы утираю, языком изнутри ощупываю щеку и тут же подвываю себе под нос от боли, и Дум стоит и смотрит на меня с насмешкой, и вокруг все ржут и с жаром обсуждают моё положение. Да, блять, я победитель по жизни! Смотрите все! Подстилка века!  — Ну что, попробуем ещё раз? — поинтересовался Дум, вытаскивая из пачки следующую сигарету и щелкая зажигалкой. А вот хрен вам, у меня щёк лишних нет, больше ты меня как пепельницу использовать не будешь!  — Да что ты с ним церемонишься! Не первый и не последний. Тоже мне, цаца! — вмешался кто-то особо умный и рассудительный из толпы под одобрительный гвалт, — На колени швырнул, в рот дал — там и решай! Я был готов убить этого умника. Какого лезет, блять, мне и так несладко! Минет делать не буду, хоть вы меня сожгите вщент! Ну, а если и Дум его мнение разделит… мне пиздец, уважаемые.  — Девстенники ценятся у нас, тем более стеснительные, — ответил Дум, и у меня отлегло от сердца. Чёрт, я моментально простил его благодаря этим спокойным словам, — Не будем заставлять, научится. Да, заблуд? Он ласково, по-отцовски потрепал меня по голове. Щека всё ещё дико болела, а я уже с удовольствием ластился к этому странному «пирату». Будь что будет, научусь, научусь, всё сделаю, только забери меня отсюда! Дум придвинулся плотнее ко мне и, удерживая руку на моём затылке, чтобы не вырвался, под гиканье окружающих вновь склонился над моим лицом. На этот раз я не сопротивлялся, позволяя ему хозяйничать в моём рту, одаривая его горькой и терпкой от сигарет слюной, чуть прикусывать мои губы, касаться языком моих дёсен, выискивая слабые места. Щеку саднило, но он старался её не касаться — я так надеялся, по крайней мере. Я старательно стонал ему в рот, наверняка зная, опять-таки благодаря слэшерским фанфикам, что ему это понравится. Он прижимал меня за голову к себе плотнее, а вторая его рука вдруг начала пытаться расстегнуть ремень моих джинс. Я дернулся, опасаясь нового наказания, но Дум уже со смехом отпустил меня, убирая руки:  — Молодец! С такими стонами тебе и лизаться уметь не надо. Ну спасибо. Вы так галантны. Я с видом оскорбленной гордости отвернулся от хитрой соблазнительной усмешки Дума и попытался протиснуться меж тел прочь из круга, но тот поймал меня за шиворот, развернул и пребольно щелкнул о лбу:  — Куда тебя понесло, детка?  — Ау! — взвизгиваю, вызывая новый взрыв хохота, — А куда надо?  — Со мной, — Дум дьявольски подмигнул и, наспех попрощавшись со всеми и выслушав в улыбкой вздохи сожаления друзей и проституток, самым бесцеремонным образом — за шиворот — потащил меня за собой. Я пищу, как птенец, ища голос на дне лёгких, но ничего не находя.  — А куда — с тобой? — нагло интересуюсь, морщась от боли, пронзающей щеку при каждом движении. Нет, Дум, я вас, конечно, люблю, но чёрт, это уже слишком, — Не пойду никуда!  — Не артачься, у меня за спиной как за стеной, киса, — щелкает пальцем меня опять, на этот раз по носу. Киса?! Это возмутило меня ещё больше, чем ожог сигаретой и щелчки. Какая я тебе киса, я парень!  — Ты гей, да? — с подозрением спросил я. Он рассмеялся:  — Как можно! Бисексуал, детка. Ещё и детка! Да куда я попал вообще?  — А ты? Решил под мужчин ложиться, тоже, что ли, педик? — продолжал он насмехаться надо мной, больно толкая в спину, направляя в сторону какого-то дома среди куч строительного мусора. Я оскорбленно моргнул и хотел было начать спорить, но щеку сильно саднило, и я решил отложить разговоры на потом. В прохладе вечера коже было ничуть не лучше, наоборот, живую плоть как будто кололо сотнями ледяных игл. Я поднес руку к лицу, но щеки не касался — знал, что непременно взвою, а это совершенно точно не понравится никому из здешних обитателей. Шагаю дальше, удерживая ладонь на некотором расстоянии от ожога, и с некоторым любопытством окидываю взглядом всё вокруг. Дом, к которому меня вёл мой первый сутенёр, даже издали совершенно определённо казался жилым: видно, меня подводили со стороны чёрного хода, и здесь, на расчищенном от мусора участке, кто-то воткнул в некогда мягкую землю две старые швабры и на верёвку, протянутую между ними, поразвешивал одежду на просушку. Особенно мне запомнился ярко-красный галстук, шириной с ладонь, ужасно вычурный. Его не повесили, а привязали к веревке, то ли чтобы не упал, то ли чтобы не стащили. Да, дом был жилым, как я говорил, только уж очень грязным: дверь и стены давно не крашены, некоторые окна заколочены и сверху разрисованы любительским граффити из баллончика, слева от чуть приоткрытой двери расплескалась лужа довольно свежих помоев, причём, судя по застарелым брызгам на стене, далеко не в первый раз. Здесь ужасно пахло тухлой рыбой, а из дома доносился неприятный гул повизгивающих голосов. Дум буквально впихнул меня в тёмный коридор с липким полом, и прямо с порога начал орать на весь дом, почему за сушащейся одеждой не следят и почему реки помоев опять залили тропинку. Ему ответом была длинная непонятная фраза истерично-визгливым бабским голосом из недр других комнат, и это не на шутку рассердило Дума. Он так же грубо, точно я был куклой, затолкал меня в одну из комнат и, отдав малопонятный приказ кому-то из людей, копошащихся в полумраке, который разгоняла лишь слабая лампа под потолком, захлопнул дверь и с руганью рванул куда-то в сторону, откуда доносился визгливый бабский голос. Я аккуратно переступил лежащую на полу вытянутую тушку неподвижной полосатой кошки (наверное, мертвая, а может, и нет) и чуть спустил с плеч лямки рюкзака, оглядываясь. Обстановка небогатая, но довольно уютная: стол, стулья с застиранными вязаными салфеточками, какие-то шкафы, коврик на полу. Окно прямо напротив двери и меня было перекрыто поперёк тремя досками, снаружи создавая впечатление заколоченного, но пропуская в комнатку немного света фонаря, а днём — солнца. Здесь было пять человек; я не сумел разглядеть их из-за темноты, но они все с любопытством пялились на меня, явно не испытывая неудобств. Ко мне от одного из шкафов, где прежде звенела посудой, подошла бледная девушка с голубыми печальными глазами и остренькими бровками. Я аж поперхнулся, увидев её, в каких-то штанах с аккуратно зашитой дыркой на колене и в относительно новой тунике, с этим покорным взглядом и нежной доброй улыбкой на лице — в этой обстановке, в этой грязи… Сонечка Мармеладова! Нет, ну бывает же такое! Я-то думал, тут все отъявленные шлюхи, вроде тех, под разбитым фонарем, но чтобы такое… Я даже не знаю, радоваться мне или злиться. И как прикажете мне к ней относиться? Как к проститутке или как к девушке? «Сонечка» так же, не переставая искренне улыбаться, подвела меня к ближайшему стулу и усадила, поставив мой рюкзак рядом на полу. Я моментально подгреб свои вещи ногой к себе, понимая, что содержимое рюкзака вполне может заинтересовать всяких там карманников, и принялся стягивать с себя куртку, пялясь на «Сонечку» в ожидании объяснений. Не тут-то было: она вернулась к шкафу греметь тарелками — именно за этим, потому что больше ничего не происходило. Остальные тоже продолжили копаться по углам, лишь изредка я ловил на себе их взгляды, близкие к враждебным, но не настолько, чтобы меня напугать. Передо мной опустили пустую тарелку и ложку. Через пару секунд из кастрюльки полился чуть тёплый, почти белый суп, с редкой роскошью в виде мелко порубленной картошки. Пах он как-то слабо, но голод уже давал о себе знать. Вспоминая мамины отбивные, я взял ложку и попробовал предложенное угощение. Нда. Один кубик жира и три среднего размера картофелины на ведро воды — как точно я определил составляющие и их дозировку. Ещё вдобавок круто посолено, верно, чтобы вкус хоть чем-то скрыть. Был бы он горячим, я бы съел его даже и с некоторым удовольствием, но жидкость к моменту, когда я немного распробовал еду, стала совсем ледяной. Я чисто из уважения к Думу и «Сонечке» проглотил мерзкую липкую холодную пищу, стараясь пережевывать редкие ломтики переваренной картошки как можно аккуратнее, но щеку всё равно дико саднило и, похоже, её порядком так раздуло. Надо будет попросить у кого-нибудь зеркало — оценить причиненный ущерб — настолько ли он ужасен, каким я себе его представил? Когда я доел, «Сонечка» забрала у меня тарелку и так же молча, с сочувствующей улыбкой, присела рядом. В руках у неё была какая-то мазь — наверное, для ожога. Бессловесно спрашивая разрешения, она указала на мою щеку, и я чуть наклонился, подставляя поврежденный участок под тусклый свет, чтобы ей было удобнее. Девушка начала аккуратными мазками наносить противоожоговое (так ведь оно называется?), и я до скрежета сжимал зубы, стараясь не выть. Холодная мазь чуть успокаивала боль, но любое прикосновение отзывалось у меня в мозгу резкими злыми вспышками. Я пару раз даже вскрикнул, но «Сонечка» самоотверженно довела дело до конца и вскоре у меня на щеке, кроме ожога, вырос целый сугроб прохладного крема. Изнутри кожа вздулась и напирала на зубы, и я недоверчиво раз за разом ощупывал опухоль языком, точно спрашивая себя, а моя ли это вообще часть тела? Девушка пару минут смотрела на меня, точно раздумывала, хватит ли мази, затем кивнула и опять скрылась у меня за спиной. Мне не хотелось оборачиваться — я прижимал ногой к ножке стула свой рюкзак и пялился прямо перед собой, ощущая, что начинаю дрожать. Не от холода. Бывает такое, когда дрожишь от возбуждения, или от страха, или от восторга. Так вот — я дрожал от неизвестности, как сейчас помню, думал о доме, о семье, о будущем, которое сам для себя выбрал и неосмотрительно прыгнул прямо в его объятья. Кто дурачок без мозгов? Я дурачок без мозгов. Заметил в тишине, прерываемой лишь редким постукиванием каких-то предметов о пол, знакомые звуки. Опустив глаза вниз, понял, к чему они относились: музыку-то я не выключил, и пуговки наушников, бездельно болтающиеся у меня на груди, продолжали испускать звуки гитары и ударных. Я незаметно подцепил один наушник и поднёс его к уху, надеясь, что никого не заинтересует, почему этот странный парень ощупывает свои уши. Gib mir deine Augen, gib mir dein Licht, schenk mir deine Tränen, die Seele will ich nicht. Я не знаю, какая группа исполняет эту песню — кажется, они записали пару демо-версий песен и развалились. Наверное, потому они не имели места в моём плейлисте… Но песня опять оказалась самой что ни на есть подходящей к данной ситуации. «Дай мне свои глаза, дай мне свой свет, подари мне свои слёзы, душу я не хочу». Наверное, автор текста имел в виду людей, попавших в моё положение. Клиенты требуют у нас всё — тело, свет, многим нужны наши страдания и плач, но никому не нужны наши чувства, переживания, проблемы, мечты… душа, одним словом. Чёрт, как это всё точно сказано, а. А ведь совсем недавно я шёл в одиночку по своему личному «бульвару разбитых надежд», с целой щекой и неиспорченным грязными поцелуями ртом, необлапанный и неоплеванный. А теперь я сижу среди проституток, переваривая самый мерзкий суп, который я когда-либо пробовал, и думаю о своей жестокой судьбе. А вот знаете, вылетело у меня из головы, что я сам хотел сбежать и сам грезил о карьере подстилки! Теперь у меня виноваты родители, которые не уследили, чем их любимый старший сын занимается, виновата столичная полиция, которая столь опрометчиво пропустила мимо явно не местного парня с огромным рюкзаком, виноват трижды проклятый Фикбук и одноклассники, которые не стремились дружить со мной и, конечно же, оказались ключевым звеном в этой цепочке реакций моего долбанутого мозга. Вот так! Все виноваты в том, что я пошёл на панель! Все! Кроме меня, конечно. Сегодняшний я с удовольствием бы залепил тогдашнему себе крепкую пощечину за такие мысли. Аж зло берёт, что я таким долбоебом был, а может, и остался, кто его знает. Рядом опять появилась моя «Сонечка Мармеладова». Хм, замечу в скобках, раз так, то я — её Раскольников? А что, по угрюмости сойдёт… Хотя, она лет на восемь старше меня, нет, не буду с ней крутить. Сказал — как отрезал. Кто ж знал, что мне мальчики больше нравятся.  — Тебя как зовут? — наконец-то ко мне обратились, я уж думал, «пират» им языки сигаретами прижигает, чтобы не трындели слишком много. В ответ я чуть было не назвал своё настоящее имя, но вовремя осекся и сказал:  — Называйте меня Цвен.  — Вот как? — скептически хмыкнула проститутка, мгновенно всё понимая, — Раз на то пошло, то и ты меня изволь называть Эль или Эльза, но никак иначе. Эль — это ж напиток такой, не? Ну ладно, моя «Сонечка» подросла, похорошела и приняла псевдоним. Молодец, ну, а что, с её-то профессией…  — Ты здесь впервые? — спросила меня Эльза. Говорили мы негромко, так, чтобы даже навострившие уши прочие обитатели комнаты не услышали ни слова. Я кивнул в ответ и перехватил инициативу, задав свой вопрос:  — Дум — сутенёр?  — Это он тебя так разукрасил? — Эльза устало покачала головой, но не похоже, что она особо удивилась или хотя бы расстроилась. Привыкла. Я понимал это, но всё равно даже немного обиделся, — Да, Дум наша крыша, наш царь и бог. Жаль, конечно, что ты попал сюда.  — В смысле? — я насторожился и покрепче прижал рюкзак к себе.  — Это место, кстати, называется «Rosenrot», — она обвела рукой помещение, имея в виду всё здание, и, поймав мой смешок, улыбнулась сама: — Сентиментально и глупо, но «Красная Роза» отчего-то самое подходящее название для этой дыры, — иронично пояснила она, и вернулась к рассказу о хозяине заведения: — Нрав у Дума крутой, он очень переменчивый и вообще человек настроения, что ты, впрочем, и сам уже понял. Да и клиенты попадаются ужасные… Жаль, что ты пошёл за ним, лучше бы ты попал в «Liebe Ist Fur Alle Da», они нам соперники, но у них лучше, — она испуганно огляделась, точно опасаясь, что её за подобные слов немедленно расстреляют, и совсем едва слышным шепотом договорила: — LIFAD-ом заправляет Шмидт, может, ты его видел?  — Может, — не стал спорить я. Эльза немедленно уперла руки в бока:  — Почему не пошёл с ним?  — Потому что… Ау! — я, скривившись, поднес руку к щеке, но не коснулся. Видимо, я слегка прикусил её, вдруг ставшую очень толстой, изнутри, и ожог немедленно дал о себе знать. Эль мгновенно позабыла о допросе, засуетилась вокруг и поскорее потащила меня прочь из комнаты — я едва успел подхватить рюкзак и куртку. Мы пересекли несколько тёмных пустых комнат, и я кашлял, пытаясь привыкнуть к смеси мерзких запахов: старости, ветхости, нафталина, крепких сигар, дешевого алкоголя и ещё чего-то, горьковатого и непонятного. Воздух был везде сухой и спертый, а окна то ли не открывались, то ли их специально держали закрытыми; как все эти шлюхи люди тут живут?.. Да, я не мог больше называть своих соседей проститутками. Теперь они для меня люди. Эвоно как понизилась планка!.. Она привела меня в тесную спальню с беспорядочно стоящими кроватями и тумбочками. Здесь было чуть теплее и светлее — единственное окно, к счастью, не заколочено. Воздух тоже казался более свежим и чистым, хотя недостаточно хорошим для жизни. Здесь пахло не только старостью дома, но ещё грязной одеждой и пóтом, короче, жизнь здесь будет просто сказкой. Ирония, ирония… Она указала мне на кровать — железную, с прутьями, с продавленным матрасом и сплюснутой подушкой. В спальне никого небыло, но на остальных кроватях лежала одежда, постельное бельё и вообще ощущалось, что комната жилая. Но где все? Этот вопрос, испытывая дежавю, я задал Эльзе. Та молча указала в окно, на улицу, и мне стало ясно: коротко говоря, мои будущие соседи-бляди на работе. Я перетрусил не на шутку, что и меня отправят «работать», но Эль успокоила меня, сказав, что сначала Дум разберётся, нужен ли я им вообще, а потом уже, в случае положительного ответа, решит, отправлять меня на улицу или же я буду работать в доме. Это мне было непонятно, но выспросить я ничего не успел: Эльза сунула мне в руки стопку постельного белья и сказала никуда отсюда не выходить. После она грациозной пулей исчезла за дверью. Короче говоря, «Boulevard of broken dreams» и его «empty street» лично для меня превратились в ночной кошмар, в который меня затянуло на всю жизнь. И чего я сомневался, когда меня так легко приняли сюда — всё просто, этот бордель никакой и не бордель, а просто приют, которым заправляет Дум, при этом рассылая своих подопечных по улицам нехорошего района. Наверное, добытыми деньгами он и берет за проживание. Позже я узнал историю этого места: Rosenrot основал дядя Дума, и два года назад передал в вольное пользование и продолжение дела своему племяннику, прежде чем отправиться на покой. У Дума были большие проблемы с законом, с наркотиками — это была строжайшая тайна, которую я узнал совершенно случайно, — и этот притон сделал из него, клиента наркоторговцев, настоящего хозяина положения — ибо сюда ходили все — и клиенты, и наркоторговцы, и прочие сказочные существа. Во времена его дяди бордель посещали очень уж подозрительные личности, и отбор проституток был проще, но когда Дум пришёл здесь к власти, он вышвырнул половину шлюх, стал внимательное присматриваться к клиентам и следить, чтобы они нам ничего плохого не делали. Вроде бы хорошо, а вроде бы и нет. А если я ему не понравлюсь? Выгонит? И куда я пойду? Задумался, Круспе, да поздно! Отчего тебе жизнь с родителями не нравилась? Отчего ты предпочел грязную койку в притоне, пропитанном похотью и грязью, — собственной кровати в уютном родном доме? О, если бы ты знал, какие мысли будут роиться в твоей голове через десять лет, ты бы не поступал так опрометчиво! Проверяю рюкзак, и вот он, первый неприятный сюрприз: сбоку длинный аккуратный разрез делил ткань пополам, наружу торчит носок, почти вываливаясь наружу. В ужасе перерываю содержимое рюкзака и обнаруживаю, что у меня успели вытащить два из четырёх тайничка с деньгами. Отлично, просто класс! А, впрочем, ты на что надеялся? Думаешь, среди тех шлюх и их партнёров не нашлось бы ворюг? Спасибо хоть телефон не вытащили. Без музыки и правда тяжело. Тем не менее прятать нужно получше, чтобы соседи по комнате не обокрали. Я не стал перекладывать вещи в тумбочку — полки оказались залиты как-то липким вонючим лекарством, и я немедленно захлопнул дверцу, — а оставил их в рюкзаке, который затолкал под низкую кровать, закрыв с боков какими-то пустыми коробками, коих было много здесь. Я застелил постель, аккуратно прикрыл всё одеялом (на краю ещё можно было различить смазанный штамп «Берлин Горбольница No 6 Психиатрическое отделение», о да, обожаю чувство юмора этих людей), воткнул в уши наушники, сел, взвалив ноги на тумбочку, и принялся ждать. Ну и что мне теперь делать? Розетку я здесь наблюдаю, ага, вернее, то, что от неё осталось — дырку в стене и торчащие из неё оборванные провода, а раз так, зарядить телефон я не смогу. На этой батарее ещё сорок процентов, есть ещё полностью заряженная в рюкзаке, но надолго ли их хватит? Я без музыки как без глаз или мозгов… Впрочем, я и так без глаз и без мозгов, раз оказался здесь. It’s the ending… of your life. О, спасибо, Hypocrisy, я без вас бы не догадался, что это конец моей жизни! Но я злюсь, и отчего? Злиться нужно только на себя. As my mind slips away, I see no end of this misery, the only truth is myself, I can’t go on this way, no! Это апокалипсис моей жизни. Как точно. «Мой разум ускользает от меня, я не вижу конца этому страданию, единственная правда — это я, и я не могу так больше, нет!». Но всё дошло до того предела, когда я не уверен даже в том, что я — единственная правда. Правда здесь, в этом мире, в том, что «It’s the ending of your life». Вернее, «of my life»… Вот и вся чёртова правда. Ну ладно, ещё не конец. Посмотрим, что скажет Дум, а там уже решим. Вдруг… Вдруг для меня конец не то, что я останусь, а то, что я им не подойду? Тут я смогу заработать деньги, здесь есть Эльза, еда и кров. А на улице я кто? Никто. Нынче даже для того, чтобы устроиться на работу официантом или мойщиком окон, нужен паспорт, а вдруг я засвечусь? Домой я не смогу спокойно вернуться — не смогу взглянуть в глаза родителям. А единственное место, где работодателей не интересуют мои документы, — здесь. Вот так, под Hypocrisy — «Apocalypse», я принял решение заплыть в гавань Rosenrot и попробовать барахтаться, ища под ногами дно, от которого можно оттолкнуться. When the city sleeps, and I’m only one and I walk alone. Аминь, блять.