Runnin

Последняя глава. Последний день. Последние слова. Ich hoffe dass wir uns nie wieder sehen — всё, что я могу сказать на прощание — «Я надеюсь, что мы больше никогда не увидимся». Это слова из песни Das Letzte Streichholz. С Oomph! всё началось, с Oomph! всё и закончится. Спасибо, Деро. Сейчас я заканчиваю эту свою автобиографию в каком-то заброшенном доме на окраине города. Пачка листов бумаги и несколько шариковых ручек — мои соседи и свидетели. Для вас это лишь испещренные кривыми строчками страницы со множеством перечеркиваний и неясностей. Для меня — моя жизнь и единственное, что останется после меня. Последние страницы. Знаете, почему последние? Я отвечу. Они нашли меня. Я не видел их лиц, я видел оружие и то, как они собирались у этого дома, о чем-то переговариваясь. Затем они все мгновенно исчезли. Наверное, собираются взять в осаду моё убежище. Паранойя? Не думаю. Если вы держите эти листы в своих руках, значит, я мёртв или в тяжелом состоянии, раз не сумел их забрать. Может, на них даже моя кровь. Не знаю… Но раз так, вы — моя последняя надежда. Я, двадцатипятилетний наркоман-подстилка, не закончил главную свою задачу, честно — даже не начинал работу над ней. Уничтожить Rosenrot. Стереть с лица земли. Они рядом. Я спрячу эти страницы под отходящую половицу, чтобы их не обнаружили мои преследователи. Я постараюсь упасть рядом — кровь будет стекать вниз, и конечно, людям придётся поднять пол, чтобы выскрести её остатки, дабы не гнила — а там будет это. Моя летопись. Прошу вас… Найдите убийц Тилля. Если же он жив — передайте ему, что я скучаю. Я успел по-настоящему привязаться к своему постоянному клиенту. Прошу вас… Разрушьте бордель. Посадите, а лучше — казните Дума. Остальные не виноваты. Он обманывал их. Вспомните Риту… Прошу вас… Не трогайте Эль. Я не знаю её настоящего имени, но вы сразу поймете, о ком я говорил, едва увидите её. Вечная Сонечка, пока мир стоит. Прошу вас… Не ищите Пауля. Не ищите Ларса. Им будет лучше вместе. Правда. Я знаю. Прошу вас… Не позвольте моей истории повториться. Больно. Страшно. Не хочу умирать… Но я не могу даже спуститься вниз по лестнице. Странно, что моя правая рука ещё слушается меня и выводит эти каракули. Я должен умереть. За Тилля! За Эль! За всех! Пауль, если ты читаешь это, знай, я умираю со стыда. Любовь, особенно невзаимная — гибель, мерзость, яд. Я не хотел мучать тебя, мне очень жаль, что мы расстались на такой ужасной ноте. Ломка рвёт моё сознание на части, не давая сосредоточиться. На каком этапе мой рассказ стал таким нескладным и ломаным? Первые главы я редактировал и много раз обдумывал, перечеркивал и переделывал, но последние, увы, не успею. Едва солнце сядет, эти бумаги окажутся под половицей. И всё-таки мой единственный талант не прошёл для меня даром. Руки-то помнят, как нужно писать, как нужно выражать свои мысли. Может, за столько лет я и засыпал свои умения пылью и припорошил их песком, не прикасаясь к писательству, однако сейчас я пишу эти строки, а раз так, то и бояться мне нечего. Damit ihr wisst wie es ist in der Houmle zu zein… (Чтобы вы знали, каково это — жить в аду) Меня поймут. Я уверен. Что ждёт нас там, за горизонтом жизни? Мы приходим ниоткуда и уходим в никуда. Тело, будущая подкормка червей, отправляется под землю, а душа? Мысли? Душа, положим, может и не существовать, а вот мысль? Жёсткая, резкая, яркая, быстрая, как сполох молнии, как щелчок хлыста. Как она может исчезнуть? Ну ничего, скоро я это узнаю. Жизнь меняется постоянно, и через некоторое время я перейду на следующий этап. Последняя спичка. А потом я вернусь. С огнём в глазах. И покажу вам, что такое безысходность. Mit flammendem Blick… (С горящим взглядом) Вы когда-нибудь кричали от безысходности? Испытывали желание разбить себе кулаки о стены? Пытались уснуть для того, чтобы перестать думать, и боялись спать из-за преследующих вас кошмаров? Вам хотелось просто забиться в угол и рыдать там? Damit ihr wisst wie es ist nach Ermoulsung zu schreien… (Чтобы вы знали, каково это — кричать о спасении) Вы были когда-нибудь на грани? Надеюсь, что нет. Это слишком тяжело, слишком резко, это нещадно бьёт вас и не даёт спуску. У вас нет ни секунды передышки, каждая мысль связана с происходящим ужасом, мир горит в адском пламени, небеса готовы рухнуть, а солнце давно уже остановилось. Диск солнца стал чёрным — как я понимаю эти слова Григория Мелехова. Последний шанс, последняя спичка, чтобы поджечь всё вокруг и уничтожить всё, что я ненавидел. Эти страницы — моя история, может, на ваш вкус, и не такая ужасная, как военные рассказы или хроники, но лично для меня она оказалась бесконечным верхом кошмара. Грязь, похоть, мерзость, боль, одиночество — всё и сразу. Nur deshalb komm ich zurück, mit flammenden Blick, Ich Helm das letzte Streichholz und verbrennen eure schone heile Welt… (Только потом я вернусь, с горящим взглядом, я возьму последнюю спичку и сожгу ваш прекрасный светлый мирок) Темнеет. Нужно торопиться, нужно писать, пока из уставших пальцев не выпадет ручка, пока я не поставлю точку в последнем предложении. Всё ещё тихо — ни скрипа, ни шепота. Зачем я им нужен? Я уже никому ничего не расскажу… Если они не убьют меня, то я и сам загнусь прямо здесь от ломки. Мой мозг истерзан. А знаете, ведь я мог бы найти свою семью. Всегда бы смог выкрутиться. А раз они ищут меня даже спустя столько лет — значит, не смогут и отказать мне в помощи. А помощь мне как раз-таки нужна. И мне нужно увидеть их, посмотреть, какой стала Марго, и обнять маму. Нужно убедиться, что они в порядке. Но я знаю, прекрасно знаю, какой я трус. Даже окажись я волшебным образом у крыльца их нового дома, верно, я бы не смог нажать кнопку звонка. Стыд, позор окутывает меня. Я не смогу взглянуть им в глаза. Спросите, почему я тогда всё-таки позвонил в дверь своего старого дома, где живёт новая семья? Может, я догадывался, что там меня не ждут, и потому не испытывал страха. Но если я действительно бы очутился у порога того дома, где-то далеко-далеко, где я всё ещё кому-то нужен — я бы не постучал в эту дверь. Узнай они меня на улице — не обернулся бы, лишь холодно сказал, что они ошиблись. Я трус! Я позор семьи! Перелистываю страницы, заполненные теснящимися друг на друга нескладными строчками. Да кто это будет читать? Я лишь надеюсь, что моё настоящее имя нигде не будет фигурировать — иначе это письмо без адресата попадёт в руки матери. И что она прочитает?.. Нет времени. Нет спасения. И всё-таки — что меня ждёт? Там, за горизонтом жизни? Что следует за смертью? Я не верю особо в загробную жизнь; может, мы и правда просто исчезаем, как бабочки-однодневки, оставляя за собой только расплывчатые воспоминания в головах потомков. А может, реинкарнация? Я перерожусь и стану жить дальше — правда, заново, но жить. Надеюсь, даже без воспоминаний о нынешней жизни. Wisst ihr jetzt wie die Hoummle wirklich ist? (Теперь вы знаете, каков на самом деле ад?) Страх отступает. Уже почти совсем темно. Wisst ihr dass eure Spiel zu Ende ist? (Знаете, что ваша игра подходит к концу?) Может, они не придут. Может, это паранойя. Может, меня глючит. Может, это ломка. Может, это сон? Сон… Хорошо бы. Сон, включивший в себя десять лет моей несуществующей жизни. Сейчас я открою глаза. Фыркну презрительно на бессвязные кошмары, выдуманные моим мозгом. И начну собираться в школу. Как всегда. Первый урок — алгебра. Нет, конечно, нет. Это явь, в которой я — замученный жёстким обращением и наркотиками проститут, ожидающий собственную смерть. А знаете, что? Если я выживу, я продолжу писать. Обязательно. Я должен предостеречь современных подростков от подобной «романтики», в которую вляпался сам. Может, меня просто подстрелят, неопасно, и «скорая», вызванная испуганными выстрелами людьми с соседних участков, увезет меня в больницу. А бумаги останутся здесь, для того, чтобы их прочитали вы. Где страх? Куда он делся? Только бесконечная усталость. Ах, какой же я графоман, а! Сам не могу думать о чем-то конкретном, а рука пишет и пишет. Соскальзывает и возвращается в колею, царапает бумагу и даже рвет её, но пишет. Моя голова почти лежит на столе, шея затекла, а я всё пишу. И ладно бы о чем-то конкретном… Конкретном. Что я слышу? Шорох? Я выглянул в окно, но, кроме темноты внизу в кустах, не увидел ничего. Уличный фонарь прекрасно освещает моё убежище, но не может мне помочь в поиске моих недоброжелателей. Проезжают машины мимо, а я дрожу. Мне холодно и страшно. Если они начнут меня пытать? Длительный перерыв. За эти полчаса я успел отлежаться на столе, но лучше не стало. Мне кажется, что я слышу со своего второго этажа шаги внизу. Даже голоса. Ещё немного отдыха. Буквы даются с трудом. Я просто устал? Мне тяжело. Жарко… А ведь только что было холодно. Замолкают звуки снаружи. Поток машин иссякает, лишь редко какая проедет мимо, проскользив тенями света по окнам моего убежища. Так тихо, что я слышу гудение фонаря — единственного моего соседа. Boulevard of broken dreams. Опять. О, если бы я мог вернуться по этой пустынной улице домой! Хоть на минуту перед смертью… Увидеть их. Опять лежу на столе. Наступает полная тишина. Наверное, они не придут. Как символично — окружить меня и ждать глубокой ночи. Наверное, никого нет. Тяжело… Пауль. Wisst ihr dass eure Liebe tödlich ist? (Знаете, что ваша любовь смертельна?) Чёрт, нет. Я слышу скрип лестницы. Этот звук. Я слышу скрип. Я слышу шаги. Только что кто-то сказал «Туда». Это подростки. Это подростки, которые хотят на свой страх и риск переночевать в заброшенном доме. Кого я обманываю? Они пришли по мою душу. Это не подростки. Я слышу скрип. Не дай бог услышать его снова. Он ближе. Мой почерк улетает в ебеня. Вы можете читать это? Они идут. Идут. Последняя спичка. Огненный взгляд. Я слышу щелчок затвора — затвора пистолета. Я не хочу умирать, нет! Нет! Уберите их! Заберите меня! Я забьюсь в угол и буду молить о пощаде. Нет. Я встречу смерть гордо. Не буду писать ничего. Я виноват. За Тилля! За Эль! За Пауля! Я вернусь. Ich komm wieder. Летопись останется под половицами. Ждите меня. Или нет. Скрип. Я слышу. Мне пора… Bris aus. Не повторяйте моих (*предложение не окончено, вероятно, автор не успел дописать слово «ошибок»*. — Примеч. редактора) *Следующие несколько страниц оказались пусты, если не считать нескольких пятен, похожих на давно засохшую кровь. В данное издание они не вошли*