Runnin

Безысходность. Не могу уйти и не могу остаться. Всё очень плохо. Пауль. Тилль. Дум. Rosenrot. Ну вот что мне делать? Я не могу остаться здесь, спокойно дожидаясь, когда ко мне в комнату войдёт, криво усмехаясь, Дум, с ножом в руках. Или ещё с чем… Не важно. Я не могу ждать. Я хочу бороться. Prison gates won’t open up for me… (Тюремные ворота не раскроются передо мной) Если со мной будет Хайко, всё станет хорошо. Они с Ларсом всегда знали, где добыть героин, а большего мне и не надо. Просто уйти с Паулем прочь, куда-нибудь в тень, спрятаться и замереть, пока всё не устаканится. Нельзя ждать, когда, как говорится, жареный петух клюнет: в день, когда Тилль умрёт, и мне настанет конец. И это вовсе не красивая метафора. Мой план казался мне попросту идеальным. Немного вещей, денег, доза, Пауль — больше ничего мне не нужно. А Хайко согласится. Я был уверен в этом. On these hands and knees I’m clawling, oh, I reach for you… (Я ползу на коленях, только бы добраться до тебя) Сомнения не прокрались в мою голову ни в один из дней терпеливого ожидания, когда Пауль окажется в одиночестве хотя бы на полчаса, чтобы я мог с ним поговорить. Не беспокоился я о его возможном отказе и в момент истины, когда вжал этого худенького человечка лопатками в стену, сжав руками его плечи и быстро дыша. Коридор был пуст; но я понимал, что в любой момент нас могут заметить. А если это будет Ларс — я уж точно костей не соберу. Значит, говорить нужно быстро.  — Пауль, я всё понял, нам нужно бежать, — скороговоркой шепчу ему в лицо, чуть согнув ноги в коленях, чтобы оказаться с ним одного роста. Конечно, ему не впервой задирать голову, чтобы разговаривать с людьми (взять хотя бы Ларса, да что там, мой Пауль был ниже даже некоторых женщин здесь), но я хотел, чтобы он чувствовал себя в безопасности, на равных со мной. Демонстрировать силу в такой ситуации было бы неверным ходом, — Просто бежать, понимаешь? Пожалуйста.  — Нам? Бежать? О чём это ты? — опять хмурится. Затем качает головой, поводя плечами: — Пусти, мне больно. Well I’m terrified of these four walls… (Я так запуган в этих четырёх стенах) Чуть ослабляю хватку, но не отпускаю его. Неприятная дрожь просыпается внутри меня, заставляя мысли путаться, а самоотверженность колебаться. These iron bars can’t hold my soul in… (Эти железные решётки не могут удержать мою душу взаперти)  — Дум избавится от меня, едва Тилля убьют, — подаюсь вперёд, прижимаясь губами к его лбу, стараясь унять дрожь, — Поль, пожалуйста, давай уйдем. Сбежим. Только ты и я. И дорога. Больше не вернёмся сюда, а? Пожалуйста, Поль. All I need is you… (Всё, что мне нужно — это ты)  — Ты хочешь, чтобы я сбежал с тобой?.. — он чуть отворачивает голову от меня, избегая поцелуев. Я послушно отстраняюсь, продолжая сжимать его плечи пальцами.  — Я люблю тебя и боюсь потерять, — всхлипываю, ощущая, как жжет глаза губительная влага соленых слёз. Я не помню, когда в последний раз плакал в чьём-либо присутствии. Это всегда было для меня мукой и позором, но сейчас я просто не могу сдержаться, — Я бы давно ушёл, но здесь ты. Я не могу оставить тебя, как всё это время делал ты, — с упреком хмыкаю, смаргивая с глаз пелену. Слёзы кажутся кислотой, которая разъедает меня, но остановиться я не в состоянии. Come please, I’m callin'… (Пожалуйста, приди, я зову тебя) Он молчит. Смотрит куда-то в сторону, пока я жду ответа, пока я медленно переживаю собственную внутреннюю смерть. Не молчи, говори со мной. Ты похож на бездушную куклу…  — Я не могу уйти с тобой.  — Почему? — слёзы с новой силой начинают катиться из моих глаз. Почему он не хочет? Почему не может? Что я ему сделал? And oh I scream for you… Hurry, I’m fallin', I’m fallin'… (И я кричу тебе… Скорее, я падаю, падаю)  — Мы с Ларсом можем взять тебя с собой! — с некоторым воодушевлением восклицает он, поднимая наконец на меня взгляд. Мои пальцы рефлекторно сжимаются ещё крепче, заставив его ойкнуть от боли. Ларс. Вот кто тебя держит на расстоянии от меня. Ларс.  — Я не пойду с Ларсом, — железным тоном говорю ему, — Я пойду только с тобой. Ты нужен мне, а не Ларс!  — Цвен, я не могу, — качает головой, грустно моргая, глядя на меня с жалостью, которую я так ненавидел, — Я пойду с ним, а ты — как хочешь.  — Мы можем уйти вместе! — прижимаюсь к нему крепче, бедрами вжимая парня в стену. Какой он слабый, хрупкий… Приятно, — Я могу защитить тебя. Моя жизнь изменится, если я научусь жить у человека, который перенёс столько всего, не потеряв бодрости духа и искренних позывов внутренней доброты. Show me what it’s like — to be the last one standing… (Покажи мне, каково это — быть последним выстоявшим)  — Ты себя-то защитить не в состоянии, куда уж ещё меня! — горько усмехается в ответ. Поднимает руку и медленно, успокаивающе гладит меня по щеке. Я вздрагиваю, осторожно льну к его ладони, глотая слёзы, — Тише, Цве… Рихард. Если тебе нужно уйти — просто уходи, и как можно скорее. Дум не прощает ошибок. And if you have to leave… I wish that you would just leave. Это My Immortal. Это случилось. То, чего я так боялся.  — Я не понимаю! Я правда, правда люблю тебя, ну чёрт, поверь мне! Почему ты… — растерянно тараторю ему в ответ, сильно дрожа. Слёзы в одно мгновение просохли. Глаза стали сухими и словно полными песка… и испуга. Он уйдёт, ничто его не удержит. Он не любит меня, он уйдёт… Внезапно во мне открывается второе дыхание, едва я представил себе вновь, как останусь один. В который раз.  — Ведь нам было хорошо тогда. Помнишь? — шепчу ему, склонившись к его уху, — Ты хотел этого, тебе нравилось. Почему ты уходишь? Я люблю тебя, — я осекся. Тихо спрашиваю, уже не надеясь на ответ: — А ты?.. And teach me wrong from right — and I’ll show you what I can be… (Научи меня отличать плохое от хорошего — и я покажу, каким я могу быть) Он аккуратно высвобождается из-под моих рук. Серьёзно смотрит на меня, одергивая футболку. Я понимаю, что сейчас он скажет что-то действительно ужасное, и замираю, не смея отвести от него взгляд.  — Я люблю Ларса. И мы сегодня снова уезжаем. Если хочешь — поехали с нами, а если нет… — ненадолго замолкает, прежде чем окончательно добить меня, — Удачи тебе. And say it for me… (И скажи это ради меня самого) Смотрю на него, не веря своим ушам. Не помню, что я чувствовал тогда, в тот момент, но слова «я люблю Ларса» до сих пор терзают моё изношенное сердце бритвенными лезвиями. Я просто стоял и смотрел на него, понимая, что вижу настолько близко в последний раз.  — И на прощание не поцелуешь? — словно со стороны слышу свой спокойный голос. Как вообще можно что-то говорить, когда внутри меня всё горит, оставляя после себя выжженную пустошь? Я не знаю. Наверное, любовь во мне, а вместе с нею и желание оберегать Хайко от ненужных переживаний, сильнее, чем тяга им обладать. Say it to me… (Скажи это мне)  — Рихард, всё может зайти слишком далеко, ты же себя знаешь… — оправдывается, стыдливо пряча глаза. Я киваю, молча разглядывая стену за его спиной. And I’ll leave this life behind me… (И я оставлю эту жизнь позади)  — Ясно, — легко, неловко улыбаюсь. Пауль ещё немного топчется рядом, словно извиняясь. Say it if it’s worth saving me… (Скажи это, если я достоин спасения) Не скажет… Не скажет. И он уходит прочь. Утром следующего дня я узнал, что они уехали. Это был конец июля. Конец безумного, испепеляющего июля. *** Сколько раз за всю свою жизнь вы испытывали настоящий страх? Нет, не страх перед рычащей бродячей собакой или повышением цен на нефть. Именно Страх, с большой буквы. Безысходность. Ужас. Внутри живота всё сворачивается. Глаза жжет. Мысли путаются. С языка срываются рваные испуганные фразы. Знакомо? Нет выхода. Вот что я испытал в августе, всего через полтора месяца после собственного дня рождения и через две недели после очередного отъезда Ларса и Хайко. Целый день, как сейчас помню, в нашем районе было не продохнуть от жары, пыли и застывшего в воздухе, как желе, острого страха. Я не знал, отчего все бегают такие обеспокоенные, отчего ругаются и истерят, и это пугало меня даже больше, чем предчувствие, что что-то вот-вот должно случиться. После небольшой, но доходчивой драки с Думом, который походя отшвырнул меня к стене, чтобы не мешал (а я, конечно, полез разбираться), мне пришлось забиться в свою комнату и не отсвечивать, чтобы опять не нарваться, и просто залез за диван (между его спинкой и стеной была щель, которую я про себя называл вульгарно, но метко — Дырка-Для-Мыслей, и куда обычно прятался ото всех, чтобы как следует всё обдумать или принять какое-нибудь важное решение) и принялся ждать, что случился дальше. Эль я не видел с самого утра, и меня это беспокоило. Спросить не у кого: её нет, Хайко нет, Флаке тоже куда-то запропастился, да и не друзья мы. Майю я ещё пытался как-то трясти и требовать ответа, но она тоже ничего толкового мне сказать не смогла. Дырка-Для-Мыслей хранила в себе не только мои думы и воспоминания, но и важные мне вещи: последнюю толстовку, изорванную и грязную, немного денег, наушники, в которых не было никакого толку без телефона или плеера, всякие средства для личной гигиены, пакетик героина и, собственно, меня самого. Не в физическом смысле. Дырка оказалась единственным местом, где я мог быть собой. Как много раз потом я благодарил это местечко за диваном за то, что не дало мне деградировать окончательно и что именно туда я складывал все необходимые мне вещи. При побеге, очередном побеге, мне не пришлось бы бегать по всей каморке и собирать одежду и деньги. Я понял это, как только ко мне в комнату вошла бледная Эль. Но обо всём по порядку. Итак, полдень, жара, август, пыль, напряжение в воздухе района и Rosenrot. Крики и ругань на улице и в коридоре. Кажется, мой стиль провествования похож на стиль Пола Остера?.. О чём это я? Я, забившись в Дырку, по-детски обняв колени руками, прислушивался и, вопреки всему происходящему, думал о Рите. Рита, как и я, тоже по типу элитной проститутки в нашем борделе, хотя её умения недалеки от начинающей шлюхи. А комнату и звание она получила благодаря связям, а именно — собственному отцу. Знаете, кто этот отец? Дум. Ага. Сутенёр отправил собственную дочь на панель, и это вовсе не сплетня. Он и сам любил об этом рассказывать, считая свой поступок доказательством преданности делу, при этом изредка поколачивая дочурку и как бы не потрахивал ещё — слухи циркулировали достаточно упорно, да и зная Дума, сложно усомниться в его злодеяниях. Весёлая компания… Да чтоб я провалился в тот день, когда сказал, что мне повезло попасть к Думу! Это в глазах клиентов он милый и пушистый, в жизни женщину не ударит и никогда не снизит цену, мол, «им же тоже нужно на что-то жить» (обязательно жалостливым тоном и как бы изо всех сил защищая права несчастных проституток). А в стенах Rosenrot… Он избивал нас, не глядя ни на возраст, ни на пол, ни на величину провинности, он забирал наибольшую часть наших денег, оставляя нам жалкий процент, он считал своим долгом постоянно унижать нас и выкачивать деньги до цента посредством платы за коммунальные услуги и койку в притоне. Он чудовище. Чудовище. От размышлений о Рите и её отце я перебрался к своему любимому занятию — выискивать в совсем зачерствевшей памяти эпитеты и сравнения, которыми можно было бы охарактеризовать Дума. У меня плохо получалось — книг я не видел очень давно, подбирать синонимы к словам было очень тяжело. О чём это я вообще?! Героин путает мысли… Короче, занимался я такой мысленным унижением собственного сутенёра, прикрыв глаза от удовольствия, и вдруг на улице раздается громкие крики ужаса. Затем — другим голосом — грязные ругательства, но уже по другую сторону улицы. Кто-то тяжёлым шагом пробежал прямо рядом с моим окном. Секунда тишины… Сквозь жару прогремел пистолетный выстрел. Перестрелки были довольно редким событием здесь, но не сказать чтобы необычным. Я подскочил на месте, готовый рвануть к полузаколоченному окну и выглянуть наружу, но, поборов любопытство, заставил себя залезть ещё глубже в своё убежище. Никогда ещё не стрелялись прямо так близко к нашему борделю; да, было на соседних улицах, один раз даже в зоне видимости, но чтоб прямо под окнами — нет, такое впервые. Как бы не поймать пулю за свой чересчур длинный любопытный нос. Любопытной Варваре на базаре нос отстреляли. Вот будет смешно. Снова кто-то заорал, что-то вроде «Повернись, трус ебаный!», и хлопнула входная дверь Rosenrot. Сквозь шум я услышал, как кто-то торопливо запирает её на засов. Всё настолько сложно? Опять хлопок выстрела — на этот раз настолько близко, что я аж подпрыгнул от испуга. В какую-то секунду мне показалось, что сейчас неизвестные ворвутся в бордель и перестреляют всех. Раздался крик — короткий, даже как вскрик скорее, как если бы перед человеком в подвале внезапно появилась мышь. Короткий, негромкий — но пугающий. Он был мне знаком, но я не хотел думать об этом. Лучше забыть. Забыть. Шли минуты — бесконечные, как недели пустого ожидания. Я в ужасе зажмурился, но внезапно за моей спиной со скрипом приоткрылась дверь. Я резко открыл глаза и выглянул из-за подлокотника: на пороге стояла бледная, встрепанная, встревоженная Эль. Напугала… Я уж думал, по мою душу пришли. Впрочем, я не успел успокоиться.  — Тилль мёртв, — сказала она совершенно тихо. За её спиной коридор был совсем пуст. Её глаза дико метались по моему лицу — кажется, она сама не понимала, что она говорит, что происходит, — Его застрелили минуту назад на пороге Rosenrot. Фокус дрогнул, у меня перед глазами всё поплыло. Словно ледяной душ прокатился по моему телу — я не верил, но…  — Уходи, — решительно произнесла Эль, входя в комнату и тишайше прикрывая дверь, — Я прикрою тебя. Они все знали, все знали, весь чертов притон знал, что Дум хочет от меня избавиться. От меня и от Тилля. Все знали — кроме нас с ним. Тилль… Тилль, прости меня. Если бы я здесь не появился, может, ты стал бы искать развлечений в других борделях и на тебя бы не точил зуб проклятый Дум. Это из-за меня… Это я убил тебя. И сейчас придёт моя смерть. Да? Я убил Тилля! Как меня вообще может волновать собственная?! Я просто сидел за диваном и пялился прямо перед собой. Мыслей не было, кроме лихорадочных метаний обрывков воспоминаний и каких-то кусков дымчатой материи, что раз за разом накрывали моё сознание и заставляли крениться в сторону, закатывая глаза, словно в обмороке. Я не знал, что происходит. Эль, спасибо. Что бы я без тебя делал? Прошли секунды для меня — а она уже тихонько вывела меня в коридор, повесив мне на плечо мой полупустой рюкзак. Она боялась за меня — всё это время. Может, она даже подговорила кого-то, чтобы не впускали головорезов Дума в этот коридор, пока меня не вытолкнут за шею через чёрный ход дома. Я не знаю. Но мне было дичайше стыдно, что я так думал о ней всё это время — ей не было всё равно. Может, она и стала бы моим лучшим другом, но… не сложилось. Я не знаю, как так вышло, что нас не поймали. Я не знаю на самом деле, правду ли мне сказала Эль о смерти Тилля. Может, его просто подстрелили? Может, там и не Тилль вовсе был? Может, это всё вовсе было лишь продуманным планом, целью которого было навсегда изгнать меня из этой части города и потом весь остаток жизни трястись за свою шкуру? Но зачем? Но тогда не было времени размышлять и задавать вопросы. Я просто покорно шёл за Эль. Она вытолкнула меня за порог, прямо в лужу помоев, но я не обратил внимания. В моей жизни было столько грязи, что ещё немного погоды не сделает. Я оборачиваюсь на Эль, и секунду мы смотрим друг другу в глаза, стоя в глубокой тени мрачного дома. Она держалась одной рукой за косяк двери, другой всё ещё касалась моего рукава.  — Отправляйся сейчас же на вокзал, — шепотом, едва шевеля губами, произнесла она, и назвала город — мой родной город, откуда я сбежал девять лет назад, — Там ищи Ларса и Хайко. Они остановятся там на четыре дня. Они помогут тебе, — в её голосе прорезалась злоба, — Засунь свою гордость подальше и попроси у них помощи! Просто… попроси и всё. Я не могу ничего сказать. Разве что… как мне бесконечно жаль?  — Спасибо, Эль, — киваю в ответ, кусая губы. Она отпускает мой рукав из пальцев и обеспокоенно, как всегда, оглядывается, прислушиваясь к звукам в доме. Мгновение — и она легчайшим бегом, беззвучно, едва касаясь ногами пола, исчезает где-то далеко-далеко. Далеко от меня. Дум не тронет её. Я хотел в это верить. Наверное, все обитатели Rosenrot вышли наружу, чтобы посмотреть тело… Иначе отчего бы мне так повезло? Я бы и сам хотел, хоть одним глазком, в последний раз взглянуть на Тилля, хотя бы чтобы знать, жив он или нет, но время не терпит. Я срываюсь с места и, кривясь от боли в ноге, где у меня давно уже растёт какая-то гнойная болячка, бегу что есть сил прочь — прочь от улицы, прочь от боли, прочь от Дума, прочь от Rosenrot! Runnin! Снова! Снова brich aus! Бежать! Прочь! Врата тюрьмы распахнулись для меня, девушка, которой я даже не знаю настоящего имени, помогла мне уйти, но впереди нет свободы. Я навсегда повенчан с проклятым борделем, везде он будет мерещиться мне и всюду преследовать меня в кошмарах. Кто я — не окончивший среднее образование педик! Прочь! Но у меня есть луч надежды. Эль сказала — в моём родном городе меня ждёт Хайко. Хайко. Мой Пауль. Он там. Он поможет мне. Опущу рассказ о моей поездке. Скажу лишь, что дико устал от всего произошедшего и от постоянных косых взглядов в мою сторону. Встрепанный, неумытый, грязный, с размазанной под глазами тушью и землистым оттенком лица, я пугал людей. Вечно чистые и ухоженные немцы видели во мне чужака. Поверили бы они мне, узнай, что когда-то я принадлежал их обществу? Наверное, нет. Я теперь лишь подстилка — бесправная и не нужная никому. Мой родной город, который я покинул девять лет назад, тоже был для меня чужим; я видел знакомые улицы, знакомые магазины, знакомые деревья, ощущал знакомые запахи — но это был не он. Я похоронил в себе воспоминания об этом городе уже очень давно, и теперь он был нов для меня. Но я не мог не попытаться. Прежняя жизнь, прежняя семья… До тех пор, пока я добровольно не прыгнул в губительные объятья Дума. Мне нужно увидеть свою семью, убедиться, что они в порядке. Знаете, что я видел на улицах? Себя. Совсем свежие объявления с отчаянием кричали прохожим: «Вы видели этого мальчика?», и над этими словами — две фотографии. Как помните, перед побегом я сжег все свои чёткие и нечёткие портреты, которые только нашёл в доме, но, видимо, родители нашли мои фото у бабушек. Так вот, одно изображение запечатлело меня лет в пятнадцать, прыщавого, смущенно улыбающегося в камеру, а второе оказалось моим фотороботом, только старше на десять лет. Знаете, совсем не похож. Но как больно меня укололи упреком эти объявления о пропаже… Они всё ещё ищут меня. А я думал, что им будет лучше без меня. Ну там поищут пару месяцев для проформы и забудут. Но… десять лет?.. Родители ищут меня. Я круто развернулся на сто восемьдесят градусов и рванул в сторону своего старого дома. Не знаю, что бы я там делал. Вряд ли бы они узнали меня, а если бы узнали, я бы умер от стыда. Что я им скажу? Что спрошу? Вдруг кто-то из них умер? Что я им скажу? Всё оказалось не так. Мой дом заняла другая семья — они жили там уже пять лет. Милейшая пара, мускулистый брюнет и знойная блондинка, и их ребёнок, скромная девчушка лет двенадцати. Они жили в моём доме. Она того же возраста, что сейчас должна быть Марго, моя сестра. Эти люди не знали, куда уехали предыдущие владельцы. Простите, мне ужасно больно об этом писать. Где-то у меня есть мама и папа, брат и сестра, но я даже не представляю, где они могут быть. Не знаю, что мне делать — искать их, или оставить в покое. Они ищут меня уже десять лет. Десять… Чертовых… Лет. Я сидел на скамейке у ворот своего бывшего дома, охватив голову руками. Мысли пульсировали, вызывая резкую боль в мозгу, или его остатках. Я был готов выть от безысходности — лучше бы я ничего не знал! Лучше бы я приехал и не увидел тех объявлений! Лучше бы я не приходил сюда и не звонил в дверь этой счастливой семье! Слёзы предательски потекли из глаз. Не могу. Мне нужно найти Пауля. Он поможет. Только он. Я встал, покачиваясь, точно в шторм, и нетвердым шагом направился куда-то вперёд, отчаянно надеясь попасть под машину. Да так, чтобы насмерть. *** Я нашёл их — его и Ларса. Вернее, они меня. Я ночевал в каком-то старом здании, куда они пришли, чтобы встретиться с неким давним другом, и Хайко увидел меня. Я, голодный, замученный, невыспавшийся, стоял у стены, по привычке задрав ногу в надежде подцепить деньжат, а он яро замахал мне рукой и необычайно громко назвал моё имя, вернее кличку:  — Цвен! Ты здесь! Облегчение свернулось в моём горле отвратительным вязким комком. Рядом Ларс — нельзя показывать, что я рад их видеть. Впрочем, начавшая проявляться ломка и так уничтожила все мои чувства — даже привязанность к Паулю. Нет радости, нет обиды, нет злости — просто безмерное равнодушие. Я смотрел на него, как на глюк. Они подошли ко мне, и если Ларс всё так же держался на расстоянии, недоверчиво рассматривая меня и покровительственно поглядывая на Пауля, то сам Хайко крутился рядом со мной и выспрашивал, что я здесь делаю, как тут очутился и прав ли он в своих предположениях о случившемся. Мне пришлось согласиться с ним, без капли эмоций я сказал, что Тилля подстрелили. Не знаю, решил ли он, что мне плевать на происходящее, или же он понял, что все мои мысли сейчас направлены на дозу, но, затолкав меня в одно из пустых заброшенных помещений, где единственным украшением пола были пустые бутылки и пакеты, а стен — любительские граффити (мне запомнилось одно, большими красными буквами: «Самовлюблён Господь — Он спасёт только тех, кто в Него верит»), Пауль усадил меня на какой-то выступ и приказал объяснить всё по порядку. Там ужасно воняло мочой и гнилым мусором, в голове у меня дико гудело, язык заплетался, было сложно сфокусировать взгляд даже на любимом лице, обеспокоенно зависшем прямо передо мной. Хайко долго мучал меня, выспрашивая подробности, однако я сам толком ничего не знал, я до сих пор терялся в догадках, мёртв ли Тилль, солгала ли Эльза, чего добивался Дум… Хайко остался недоволен моим ответом, но, к счастью, отстал, позволив мне откинуться назад, закрыть глаза и отдаться собственным путанным мыслям. Самовлюблён Господь… Где же ваш Бог? Где он был, когда такое творилось со мной? Что я успел такого ужасного сделать, чтобы понести подобное наказание? …Он спасёт только тех, кто в Него верит. Верю ли я? Нет. Я когда-то верил в Человека, но теперь даже эта некогда аксиома для меня оказалась под вопросом. Пауль. В него я верю. Хайко существует, он мой. Я люблю его. Он рядом, даже если далеко. Но мне всё равно его не достать — не сдернуть беднягу с плеч двухметрового великана. Хайко не любит меня. Он с трудом-то дружить может со мной. Я невыносим даже для его спокойного незлого характера. Наивно я полагал, что эта наша встреча поможет ему определиться. Разумеется, я имею в виду побег — он и я. Неужели тех его ужасных слов две недели назад не хватило мне, чтобы окончательно убедиться в провальности моего плана? Он любит Ларса — да, они странно выглядят вместе, да, Ларс жуткий и грозный, но он его любит. Не знаю, правда ли это любовь, или привязанность, как у братьев, или же просто холодный расчёт — защита и авторитет. Но в любом случае от Ларса он не уйдёт. У меня нет шанса, да по сути, никогда и не было. Heaven’s gates won’t open up to me… (Врата рая не распахнутся для меня) Напрасно тешить себя надеждами. Пауль никогда не будет моим. Шаг за шагом, мысль за мыслью я вбивал в свой разум ржавые гвозди угнетения и волчьей, подлунной тоски. With these broken wings I’m fallin'… (Я падаю с перебитыми крыльями) Они говорят о чем-то, слишком тихо, чтобы я мог услышать. Ах, Пауль, можете бросить меня здесь. Ни к чему таскать с собой упрямый хвост. У меня нет семьи, нет дома, у меня нет тебя. Что мне осталось потерять? And all I see is you… (И всё, что я вижу — это ты) Осталось потерять память. Да. Это единственный выход. Ну, а что — головой об стену бах! Всё равно здесь я не выживу, не в этом городе, не в этом мире. These city walls ain’t got no love for me… (В этих городских стенах нет места любви для меня) У меня был Пауль. У меня не было Пауля. Надо смириться, Цвен.  — Рихард, — слышу ставшее непривычным собственное имя. Открываю глаза и вижу перед собой Хайко. Он всё так же обеспокоен, — Ты пойдешь с нами? Мы отправляемся в Австрию, там тебя никто не тронет. С тобой? Да хоть на край света. С вами?.. Да пошли вы оба. Ничего не отвечаю, хотя страх перед убийцами Тилля, а следовательно, и желание поскорее спрятаться от них, прочно укоренились в моём сознании. Может, они решат избавиться от всех свидетелей? Ну, а вдруг мне Тилль какие секреты поведал, которые могут сыграть ему на руку даже после его гибели? Мне только двадцать пять, и у меня куча проблем: непонятная любовь, страх перед неизвестными убийцами, ужас перед Думом… А ещё героин, ужасное прошлое и одиночество. I’m on the ledge of the eighteenth story… (Я стою на краю восемнадцатого этажа) Я б постоял. А потом — легчайший шаг в пустоту, и все проблемы позади. Всегда любил число «восемнадцать». Не могу больше терпеть, Пауль! And, oh, I scream for you… (Пытаюсь докричаться до тебя) Пауль, помоги мне! Пауль, не уходи! Я не могу пойти с вами, я пойду только с тобой! Я люблю тебя, мой испорченный разум воспринимает слово «любовь» как власть, и это не понравится Ларсу. Он убьёт меня. Я люблю тебя! Помоги мне! Come please I’m callin'… (Приди, пожалуйста, я зову)  — Не поеду я с вами, — говорю ему. Внезапно все карты моего сознания заняли свои места, завершая мозаику, — Ты знаешь, чем это чревато. And all I need from you — hurry, I’m fallin', I’m fallin'… (И всё, что мне нужно от тебя — торопись, я падаю, падаю) Куда уж ниже? Я упал так, что ниже правда некуда. Я запутался окончательно, как котёнок в сразу нескольких мотках пряжи, и чем больше я сопротивляюсь, стараясь выбраться, тем крепче жёсткие плети нитей затягиваются на моей шее, выжимая из меня жизнь по капле. Даже Хайко не спасёт меня из таких глубин.  — Нет же, ты не понимаешь… — пытается спорить со мной Пауль, но я не желаю его слушать. Я закрываю глаза. And say it for me, say it to me, and I’ll leave this life behind me, say it if it’s worth saving me (Скажи это ради меня самого, скажи это мне, и я оставлю эту жизнь позади, скажи это, если я стою спасения) Что сказать? Я не знаю, каких слов ожидаю от него. «Я тебя люблю»? «Уйдём вместе»? Я не поверю ему. Стою ли я спасения? Наверное, нет. Я убил Тилля, я погрузил свою семью в горе. Поделом мне. «Он спасёт только тех, кто в Него верит». Я не верю в Бога — но сейчас я был готов даже молиться, что раньше считал глупостью и слабохарактерностью. Только верните меня домой. Заберите ломку, заберите мысли, заберите Пауля. Верните меня на десять лет назад. Пустите на ещё один круг! Ведь всё возвращается, почему же сейчас я не могу оказаться просто дома, у полусобранного рюкзака, сжимая в руках складной нож отца и свой паспорт? Верните меня! Я поднимаюсь на ноги и, чуть шатаясь на слабых ногах, ухожу прочь. Слышу растерянный голос Хайко за спиной, но не реагирую. Зачем? Прощай, Пауль. Больше наши пути не пересекутся. Обещаю.