Побеждает не сильнейший

Он мертв. Джессика точно знает. Ее пальцы хорошо запомнили то приятное чувство… Стоит чуть сжать, и его бледная шея хрустит в ее руках. Так сладко, словно песня, исполненная на чьей-то свадьбе. Она просто не могла забыть об этом. Несколько лет страха, ожидания, походы к врачу в тщетной попытке позабыть о прошлом. Килгрейв перестал быть ее проблемой, и помнить об этом… Необходимо, чтобы сохранить рассудок здравым. Но если его уже нет, если этот голос никогда не прикажет ей что-то отвратительное, не заставит пересилить себя, угождая… Почему Джессика все еще вздрагивает, слыша британский акцент? Вытравить его образ из памяти невозможно. И почему-то… Джесс вспоминала Килгрейва не мертвым и жалким, лежащим на пирсе, нет. Она помнила его властным, помнила эту ауру величия, надменности, безграничной власти, что кружила над британцем до самого последнего мига. Джессика закрыла глаза, выпив очередную стопку. Виски обжег горло, и голова словно бы закружилась сильнее. Перед глазами все плыло, все казалось одним большим пятном, светом в отдалении. И только его лицо видело четко, только этот приятный голос слышался посреди нарастающего шума. – Джессикаааа, – растягивал он ее имя. Она хорошо помнила ту ночь. Воспоминания сыпались, словно снег... С момента их первой встречи прошла неделя, может, чуть больше. Его горячие губы только-только соскользнули с ее плеча. Платье давно уже лежало на полу, словно сиреневая лужица. – Расскажи еще раз, – просит мужчина, обнимая ее за талию. – Расскажи так, чтобы мне понравилось. И девушка улыбается. Она не хочет растягивать губы, не хочет ни говорить, ни терпеть его касания. Но ей нужно. Потому что Килгрейв приказал, потому что его уста уже дали команду, четко обозначив поставленную просьбу. Иногда Джессике казалось, что если закрыть уши руками, если попытаться не смотреть на него, можно будет избежать унизительной участи и скрыться… Но надежда на спасение рушилась каждый раз, стоило ему заговорить с ней. – О чем рассказать? – шепчет Джессика, нагибаясь к его уху. Ее губы словно сами двигались, выдавая нужные ему слова. Ведь если бы Джессика контролировала себя в ту секунду, ох, она бы сказала бриташке что-то другое… Килгрейв широко улыбнулся, услышав ее голос. Он наклонился вперед, и жаркое дыхание обожгло ухо Джессики. Мужчина желал вновь услышать тот рассказ. – О том, что тебя заводит. Он уже спрашивал. Не один раз, и последний – совсем недавно, может, всего ночь назад. Когда Килгрейв задает вопрос, каким бы он ни был, Джессике приходится отвечать. Честно. Она не может заставить себя солгать, хоть как-то отвертеться. А он тянет из нее откровенности, подробности личной жизни и рассказы о мечтах… С какой-то неправильной радостью, точно каждая история – игрушка в его необъятной коллекции людских переживаний. – Мне нравятся мужчины в костюмах, – выдыхает Джессика. – Нравится, когда мужчины так томно… Кусают губы, когда они произносят мое имя в постели. Килгрейв наслаждался. Он разглядывал ее лицо, слушая то, что уже было ему известно. Новая игрушка пришлась ему по вкусу, и каждая ночь, проведенная с ней, только обостряла голод. Хотелось исследовать Джессику, изучать ее, словно карту нового города, в котором столько интересных мест... Килгрейв мягко провел рукой по ее плечу, осторожно скользнув к талии. Девушка дернулась от неожиданности, но не решилась отступить дальше. Мужчина поцеловал ее оголенное плечо, радуясь тому, что может касаться этой кожи как и когда захочет. Килгрейв, привыкший к ощущению полной свободы действий, казалось бы, никогда к нему не опостылеет. Ему не надоест играть людьми, никогда не наскучит ломать их, превращая в вещи. Наоборот. Эта забава только сильнее возбуждала аппетит, заставляя изощряться, придумывая все новые просьбы. – Скажи, что я завожу тебя, Джессика. – Ты заводишь меня, – тут же отозвалась она. Как же липко к ней пристали эти слова, как противно становилось от их звучания. Девушка до сих пор помнила то чувство… Джессика охнула, когда Килгрейв прильнул к ее шее. Его язык скользил по ней, черча неровные линии, ведущие то вниз, то вверх. Он кусал ее кожу, забавляясь той легкой дрожью, что проходила по ее покрытому испариной телу. Было жарко. Джессика до сих пор ощущала жар, что чувствовала той ночью. Это горячее тело прижимало ее к матрасу, вдавливало в него, заставляя бояться последующих минут, часов, дней. Руки Килгрейва скользили по ней, не волнуясь, что их остановят. Он нетерпеливо сжал ее возбужденный сосок, потянув его слишком резко. Джессика вскрикнула, почувствовав, что совсем скоро завоет от стыда, от неприязни, от беспомощности. – Тебе это нравится, Джессика, – прошептал Килгрейв, прижимая ее к кровати. – Нравятся мои поцелуи, нравятся мои касания. Все нравится. И ей… Ей словно бы нравилось. Чувства резко изменились, и губы, сложенные в тонкую линию, вдруг растянулись в улыбке. Так не должно быть. Джессика понимала, что не должна хотеть его, что всего секунду назад искренне ненавидела этот момент… Но что-то внутри нее тянулось к этому щуплому телу. Девушка поглаживала спину Килгрейва, пока он нависал над ней. Его губы скользили по ее животу, оставляя после себя только мокрые пятна. Внутри Джессики росло чувство неудовлетворенности, хотелось больше, хотелось снова и снова чувствовать его касания, все настойчивее, жестче. Но она не пыталась помочь ему без приказа, не ласкалась в ответ. Джессика только ждала, пытаясь распознать чувства, захватившие ее разум. Его пальцы скользнули вдоль ее взмокших губ, и Джесс невольно дернулась. Она все не могла понять, чего же ей хочется. Чтобы он прекратил? Чтобы он оставил ее? Девушка выгнулась, почувствовав его руку на своем бедре. Горячо. Липко. И почему он так неосторожен? Килгрейв улыбался, словно ребенок, которому досталась одна из любимейших его конфет… Джессика улыбнулась, почувствовав его возбуждение. Что-то заставило ее улыбнуться. Девушка приняла своего хозяина так охотно, что мужчина невольно вскрикнул. Он прижался к ее груди, ласково проведя рукой вдоль разгоряченного тела, упиваясь ее жаром, ответным желанием… Уже тогда хотелось большего, чем простая страсть, но и она сейчас сгодится. Килгрейв двигался, с яростью вбиваясь в нее. Он царапал бледную кожу, оставлял после себя красные полосы, оставлял послевкусие проигрыша, жалкого поражения от рук изверга. Но что ему от этого? Каждая царапина, укус, порез – все это знаки его внимания, что в извращенном разуме Килгрейва были подарками, которыми стоило гордиться. Девушка не сопротивлялась: ей совершенно не хотелось противиться. Стоило только вспомнить о том, кто навис над ней, как что-то упрямо шептало: все в порядке, Джессика, ты сама этого хотела. Сил не было, все словно бы смешалось в груди, превратилось в сноп искр. Каждое движение сопровождалось скрипом матраса, каждый толчок приятным чувством наполненности… Джессика закусывала губу, стараясь не кричать, но ей не удавалось. Стоны срывались с губ, растворяясь в воздухе, заполняли собой пространство, открытое для ее фантазии. Килгрейв упивался ее смятением. Он читал в светлых глазах вопрос: «Хочу ли я?». И это заставляло его улыбаться… Движения становились жестче. Мужчине нравилось любить именно так: властно, с шиком и ноткой высокомерия. И Джессика чувствовала дискомфорт, но не смела противиться. Она стискивала губы, сдерживая стоны, осторожно цеплялась за спину Килгрейва. – Джессика. Джессика, ты такая прелесть… – прохрипел он, наконец упав на нее сверху. – Истинное сокровище. Бедра словно склеились. Его голос, его британский выговор застрял в ее ушах. Джессика распахнула глаза, откинув прочь допитую бутылку. Крепкий запах алкоголя ударил в нос, и девушка поморщилась. Ей стало плохо. Рабочий стол распростерся перед ней, точно одна большая кровать. Хотелось упасть прямо здесь, упасть, и забыть о том, что было так давно. Нет, Джессике стало плохо не от выпитого... От совершенного так давно, от того, что должно было пропасть, забыться. Только память сыграла с девушкой злую шутку. Родных она помнила смутно, зато минуты, проведенные с ним, в его гадком обществе… Словно только вчера. Джессике показалось, будто она слышит запах его крепких духов. Терпкий, с нотками пряного лесного ореха или миндаля… Девушка снова закрыла глаза, поднимая вверх ладони. Локти ее упирались в стол, заваленный бумагами. Джессика надеялась, что темнота холодной ночи укроет ее, забирая с собой печали. Кошмары вереницей тянулись ото сна ко сну, и сейчас, закрывая глаза, несчастная боялась, что снова увидит его приятное лицо. Она бы хотела заплакать. Только не удавалось. Почему-то не удавалось… Словно слезы, так некстати, закончились, и осталась только пустота, медленно заполняемая алкоголем, немым сожалением и злостью, что росла и росла. – Берч стрит, Хиггинс… Хиггинс, мать его…– спотыкаясь, прошептала она.