Дикая охота. Предел зимы

С запада веяло холодом. За базальтовым хребтом Гряды Эльги, поросшим жесткой колючей травой у самых подножий, начинался древний старый лес, сонный и дремучий, укрытый снежными пушистыми шапками, ощетинившийся темной хвоей - и со стороны его к золотым полям Алариса, к его кружевным зеленым рощам, умытым весенними дождями, неслись ледяные ветра. Они пахли незнакомо, остро – морозом и высотой, и молодые колосья в полях тревожно шелестели и пригибались к земле, словно к материнским теплым ладоням. Эти земли доселе не знали зим, хранимые и оберегаемые теми, кто пришел сюда тысячи лет назад – и сейчас они замерли в предчувствии иного, неведомого. Миерна ощущала, как сердце ее края трепетало пойманной птицей в чьей-то ладони, что все теснее смыкала холодные пальцы на крохотном теплом тельце. Она и сама была этой землей, своей землей - по жилам ее текли воды прозрачных синих рек, а вдоль позвоночника вился хмель и живые лозы. И в груди ее сердце стучало надрывно и тревожно, глухо. Страшно. Так уже было. Не здесь, не так, не с нею – но было, она совершенно точно знала это. Память ее народа – золотая нить, сплетенная через вечность – накрепко прошила всю ее, связывая с теми, кто приходил задолго до нее, и с теми, кто будет после. Они, эльфы лесов и степей, помнили, как разрушались другие миры, как шторм солеными волнами падал на города и сметал их прочь, как… Миерна тряхнула головой, прогоняя картины былого, живые и горькие. Нельзя было предаваться горечи и печали сейчас – чаша весов еще не перевешивала. Пока еще – нет. Такова ли Твоя воля, Великая Матерь? Мир молчал, тихий и сонный, тревожный – но ласковый и родной. В Аларисе стояла весна, теплая и сладкая, пахнущая полевыми цветами, чабрецом, взбирающимся по каменистым склонам, дикой мятой. У подножия холма, где сейчас стояла Миерна, резвились дети – она видела их легкие одежды, цветные ситцевые подолы юбок и длинные ленты, что путались в распущенных волосах. Их смех, едва различимый здесь, в гулкой благостной тишине высоты, казался мелодией колокольчиков, развешенных на ветвях в садах. Женщина слабо улыбнулась: дети не знали страха. Они не ощущали той беды, что кралась к ним с запада на высоких лапах дикого страшного зверя со смертью в темных зрачках. Быть может, только дети еще и хранили весну в здешних землях – те, кто уже оставил века за своей спиной, тревожились не на шутку. В городах Старейших эльфов, где не было ни одного ребенка, около недели назад отцвели все сады, а трава вдруг стала тяжелой, темной, и по резному краю кружевных листьев уже побежала червленая золотая тесьма. Осень глядела в их окна грустными глазами, словно напоминая о том, что холодные ветра из-за гор придут и в Аларис. Такова ли Твоя воля? Хочешь ли Ты отнять у них все, чем они живы ныне? Полынная горечь подкатила к горлу, стиснув его ледяной рукой. Миерна судорожно втянула носом воздух, колоссальным усилием заставляя себя затихнуть и успокоиться. Уж кто-кто, а она не могла позволить себе слабость и страх. От каждого из них зависел хрупкий мир в Аларисе, и покуда, пока еще воля Великой Матери не была ясна эльфам, они должны были беречь свою землю. Миерна взглянула на траву подле себя, острые края которой уже начали золотиться, ощутив ее беспокойство и тоску, и заставила себя улыбнуться. Спустя несколько долгих, словно жизнь, минут стебли вновь налились силой и сочной зеленью, и Хранительница кивнула сама себе. Вот так. Тише. Тихо-тише, тише. Солнце – огненная раскаленная монетка – падало за край мира, прямо в объятия холодных ветров чужих земель. Следом за ним стелилась по небу рыжая дымчатая вуаль, пронизанная вызолоченными сиянием росчерками облаков, медленно переходящая в бледно-сиреневый, бирюзовый, а еще выше – в синий, и темнее, темнее, темнее… В черном мраке, что падал вороном за солнечным зернышком, уже зажигались первые искры стылых звезд, и Миерна знала, что в западных землях они совсем другие. В западных землях они кутаются в платки из солнечных ветров, окрашенных в изумрудный цвет, они острые и холодные, словно осколки стекла, и где-то над ними выше и ярче всех сверкает серебром драконовых глаз одна. Отсюда она казалась такой далекой, терялась среди множества других, но Миерна могла найти ее даже среди тысяч схожих звезд. Дракон Времени открывал глаза и смотрел прямо в ее сердце – и его взгляд она ощущала сквозь небо, сквозь сотни верст высоты, сквозь самое долгое «далеко». Зрачок ее – черная дыра, поглощающая свет и втягивающая в себя все блики и искорки – застыл в полупрозрачной синеве моря, и его волны разбегались к краям радужек, превращаясь сначала в морскую пену и золотой прибрежный песок с бирюзовыми пятнышками гальки, затем - в переплетение пронизанных солнцем зеленых ветвей и хвойных острых иголочек, затем – в темную пустыню, пропоротую рыжими кратерами и затененными дюнами, а дальше – в темную ночь, что опоясывала по самому краю и земли раскаленных докрасна песков, и дикие дремучие леса, и моря, рябящие лазоревыми пенными волнами. Миерна глядела за горизонт, и в глазах ее отражался закат, и черный излом перевала, и медный край солнца. А еще – земли, которых она никогда не видела, далекие и чужие, незнакомые, странные. Земли, в которых начиналась зима. Резкий порыв ветра рванул край ее подола, и Миерна поежилась – воздух вновь наполнился стылым холодом и морозной колкостью. Но дети играли у холма, собирая травы и сплетая их в богатые венки, дети смеялись и по-прежнему не желали расходиться по домам, к уютным крылечкам, утопающим в свете цветных тонких фонариков, и песням матерей, а она по-прежнему стояла здесь, на самой вершине, и глядела вдаль, сквозь темноту и расстояния. Хранители не сходили со своих постов ни днем, ни ночью, оберегая Аларис от беды, что уже скреблась когтями о базальт Гряды Эльги – и Миерна была стражем последнего рубежа. А еще стражами этого рубежа были дети – сами того не зная, они берегли свой край песнями, танцами, смехом и своей живой юностью. Старейшие эльфы хмурились, глядя на беспечность молодых, но Миерна знала: если дети поймут, что ныне мир стоит на краю пропасти – надежда точно исчезнет, и эльфам снова придется уходить в темноту чужих миров, снова придется искать другой дом. А ей – как и всем, в общем-то – того не хотелось: слишком уж врос в них здешний край, слишком уж его воды и травы напитали их кровь и проросли в их сердцах. Играйте, светлые наши. Вы – все, что у нас есть. Если уж кто-то и может сохранить нас, так это вы. Сиреневые сумерки, пахнущие фиалковым цветом и сон-травой, упали на холмы, и вскоре детский смех затих вдалеке, и теперь откуда-то из-за рощи, спрятанной среди пологих склонов - словно в чаше, слышалась тихая мелодия свирели, и эхо порхало, будто ночной легкокрылый мотылек, над теплой землей. Весенняя густая ночь укрывала Аларис, и где-то звенели на камнях ручьи, а в высоких резных окошках за шелковыми воздушными занавесками зажигались огоньки. В звездной темноте затеряются печали и страхи, когда сон придет в каждый дом, давая тишь и покой, принося на своих крыльях спасительные грезы. Пускай все они, дети вечно живой земли, спят тихо и светло, пускай весна царит над этим краем – хотя бы еще несколько минут, несколько ударов сердца, несколько секунд. Пускай будет еще немного времени. Вот и все, о чем просила стражница последнего рубежа, зорко вглядываясь во тьму за горизонтом, где уже проснулся среброглазый дракон, где уже вершилось будущее, что наступало так внезапно, где уже началась битва. Волна так или иначе придет сюда – но пускай у них будет еще немного времени. Хотя бы одна крупица до того, как зима опустится на поля Алариса, а дети, знающие до того лишь тепло солнца и любовь родительских рук, посыплют головы пеплом и возьмутся за оружие. Пускай будет так.