Дикая охота. Предел зимы

Раньше она умела плести кружево. Наука эта давным-давно осталась в прошлом, однако пальцы еще помнили ощущение нити, а гораздо ярче и острее – ощущение пространства вокруг нее, тонкой-тонкой, дрожащей от натяжения. Воздух, обнимающий волокно, воздух, который она когда-то заплетала в узелки – получалось ладно, получалось хорошо. Бывало, после долгого дня непрерывной работы все вокруг начинало казаться ей кружевным: ночное небо с булавками звезд, меж которых мгла выплетала узор, пяльцы ветвей, на которых заиндевевшая листва обращалась кружевом, сети травинок, морозный орнамент на стекле, папоротниковые тугие стебли в изумрудной бахроме… Жизнь ее шла, тянулась, словно та самая нить, и всегда и во всем она видела эту красоту тонких линий - высокое мастерство. Бывало, что за испорченную, грубую петлю она корила себя – себя же наказывала, выцарапывая иглой на собственных пальцах часть узора, ту, что не получилась. Колола она глубоко, узоры долго не заживали, и порой кровь пропитывала нить, делая ее темнее… Кружево пило ее кровь, да, она даже видела, как напитывается волокно алой солью, как глубоко она проникает внутрь плетения, и что-то происходило в этот момент, что-то, чему она не могла бы дать имени. Она была славной мастерицей. Говаривали, что таких рисунков не может выплести ни одна кружевница даже на далеком юге, где ткали шелк, где создавали самые прозрачные шали - легче дуновения ветерка, ласковее тополиного пуха. Говаривали, что упорство ее достойно восхищения, дивились, как же из самой грубой веревки она создавала тонкие полотна, на которых словно распускались цветы и оживали птицы. А еще – чурались, смотрели, словно на дикого зверя в хлипкой клетке… Она всегда слышала шепотки за своей спиной. Голоса людей ходили за ней по пятам, шелестели сухими листьями, подхваченными осенним стылым ветром – и осыпались трухой за порогом ее дома. Дом тот был тих, он всегда был тих – и весь оплетен. От угла до угла тянулось ее кружево, в занавесках на окнах путался ветер, невесомые простыни обнимали тело, когда она забывалась в беспокойных снах. Даже морозными зимами она не топила печи на ночь и не доставала из старых сундуков теплых одеял, ей довольно было созданных ею же самой полотен, хоть те едва ли могли согреть. Дивное дело – она никогда не мерзла. Ах, все было кружевом, все на свете, все… Она помнила, как зачарованно разглядывала плеть – ту самую, которой ее и секли – и видела, как сплетаются меж собой тонкие полосы кожи. Только это она тогда и видела – и знала, что сумела выплести бы куда лучше. И кровь тогда по ее телу струилась узором – это было красиво. Красота линий, красота… Городок ее – даже скорее деревенька – в скором времени пропал с лица земли. А она ведь тогда всего лишь плела кружево – разве что не из нитей, о нет. Это было гораздо тоньше их, невесомее их, прозрачнее – и прекраснее. Она перевивала меж собой потоки мира, стягивала их в петли, в узелки, составляла рисунок на ходу, зная, что прямо сейчас за ней наблюдает та, которой она поклялась жизнь отдать – смотрит откуда-то из межмирья, из пустоты и вечности. Это было волнительно, руки ее дрожали – и она ни разу не ошиблась. И в тот вечер не царапала иглой на пальцах узоры, нет. Она уходила из заснеженной, сонной колыбели холмов, где раньше цвели вишневые сады, окружая черепичные островерхие крыши. Она совершенно точно знала, куда идти. Все получилось, и ее отблагодарили, разрешив ей стать чем-то большим. Гораздо большим. Она научилась плести сны – свивать их прямо из ночной мглы, зачерпывать пригоршнями из омутов ночи бездну и кошмары, чтобы щедро украсить это кружево… Порой оно рвалось, и она приходила в бешенство, но быстро утешалась: ее научили ждать. Ей повиновались создания, покорные ее воле, однако куда сильнее она была занята другим, и ей нужно было развязать себе руки, чтобы все получилось и на этот раз. По сути, это тоже было кружевом – более сложным, чем она к тому привыкла, однако рано или поздно приходит время учиться новому. Она была мастерицей, берущей на себя сложную работу – а для легкой ей нужны были подмастерья. Асхэ внимательно оглядела свои ладони: шрамы от выцарапанных узоров теперь были ослепительно-белыми, сияли инеем под луной. Так отныне было всегда, ее Королева отметила ее так, и теперь она не могла смотреть на собственные руки без восторга – казалось, будто в кожу ее вплавилось тонкое, беспредельно-красивое кружево!.. Она тихонько рассмеялась – ее ремесло всегда будет с ней. Спину сверлил чей-то взгляд – лунный, серебряный, тихий и острый, как лезвие серпа. Взгляд торопил ее, но Асхэ не спешила подчиняться: в конце концов, зверь был таким же слугой Королевы, как и она сама, и не мог повелевать. Во всяком случае, Асхэ знала пределы его власти, как и то, что ему поручено. - На пределе зимы свершится обещанное – так они говорят, да? – Ни к кому толком не обращаясь, вымолвила Асхэ, любуясь белым узором, цветущим на ее руках. Ответом ей была тишина пустого замка, - Так пускай и свершится – поглядим, кто же был прав, поглядим… Глубоко вдохнув, женщина закрыла глаза, напевая незатейливую мелодию. Асхэ распахнула сердце свое, позволяя силам Синеокой пробудиться и наполнить ее, окунаясь в белизну снега и пронзительную синеву Ее глаз. Руки помнили, как плести. Пространство под невидимыми нитями начало дрожать. Рассвет Дня Восхождения разгорался над крышами дворца, над алой кроной громадного клена, что уже столько веков рос на Золотой площади. Он не мог видеть его корней, вывороченных из земли гигантскими петлями – видел лишь это красное облако листвы, тонущее в синеве неба. Отсюда многое оставалось неизведанным для него: он понятия не имел, как живет Небесный Город. Маленький домик с видом на небо, сад на крыше – вот и весь его мир, тихий и спокойный, неизменный из века в век. Был когда-то и иной, наполненный красками, запахами, ощущениями, свободой… Он помнил его совсем смутно, обрывочно – так, быть может, вода зимой, обращенная в лед, помнит свободу и ласковые солнечные лучи, просачивающиеся сквозь ажурную листву, помнит мягкость и податливость речных водорослей, и ласковость ветра, направляющего невысокие волны к берегам. Теперь же это все осталось очень далеко – во снах, пожалуй, иногда еще являлось. Но грустить о том было бессмысленно. Единственное, что осталось ему от его народа – имя и странный образ, что преследовал его с самого того дня, как он покинул земли племени. Синий фонарик у двери его дома – почему-то эта крохотная деталь казалась важной, такой важной… Трава прорастала сквозь крыльцо, ее ерошил ветер, словно шерстку пушистого котенка – но велль смотрел на фонарик, что никогда не гас, и не думал ни о чем другом. Свет, пойманный в синее стекло, что-то напоминал ему. Вспомнить бы только, что… Боль его могла бы показаться смешной: он знал, кто он и откуда родом, знал, за что его лишили драгоценной памяти – вся жизнь его до бытия здесь была стерта чьей-то рукой. И его не снедала тоска, потому что не осталось памяти, о которой можно было бы горевать, словно бы он пришел в мир таким, чистым, и ничего никогда до того не происходило. Однако вместо этого спутницей его стала жажда, не дающая ему ни мига покоя: веллю хотелось вспомнить, что значил этот синий огонек. Он совершенно точно имел какое-то значение. Запомни это, радость моя, свет моего сердца – к дому нашему ведут огни. Они могут все у тебя забрать, но этого не отнимут, нет: однажды ты вспомнишь – и возвратишься ко мне, потерянный мой, мой небесный. У дома нашего тебя всегда ждет свет… Голос этот еще звучал в его голове – утекающим эхом, теряющимся меж облаков. Откуда-то он знал, что домом, о котором баял незнакомый и одновременно с тем – такой родной голос, не был этот сруб, в котором лозы оплели стены, а трава забралась всюду, куда дотянуться сумела. И пускай здесь были огни – это он сам, беспокойный и встревоженный неясными мыслями, попросил императора, правящего в далеком прошлом, развесить в доме фонарики – пускай… Все это было не тем. Все это было… Что же до имени, его он тоже помнил: как назидание, как ярмо, которое ему нужно было нести до скончания веков. Отсекая его от народа веллей, старейшины назвали его Ламашту – означало это «птица, отдавшая крылья туманам», а еще - "изгнанный". Всем известно, что в тумане пропадает все и обращается тем же туманом, и бескрылой птице никогда не добраться до родных берегов… Раньше его звали иначе – однако и того не осталось. Ламашту не рассказывал об этом мальчику: ему нравилось, когда маленький служитель называл его Веллем. Это тоже по-своему напоминало о том, что и у него когда-то было прошлое. Каждый день его был наполнен этими мыслями, этой горечью – впрочем, не слишком-то и досаждающей. Он не мог вернуться туда, за Гряду Эльги, где народ его продолжал здравствовать и по сей день. Дело было не только в запрете, нарушение которого означало смерть, дело было еще и в том, что здесь он отыскал свое предназначение. И едва ли мог теперь от него отречься. Рассвет сгонял прочь лазурь с небесного купола, смывал ее, как вода смывает краски с тонкого холста. Почему-то веллю было тревожно и неспокойно – может быть, из-за вестей, которые пару недель назад принес Элан. Ламашту верил ему – однако представить себе не мог, кому придет в голову попытаться убить его. Мальчик всеми силами старался увести его прочь до Дня Восхождения, но велль не мог объяснить ему всего. Как расскажешь о том, что только благодаря ему в Небесном Городе взрослые служители не сходили с ума после соединения с белым источником, что сейчас был отравлен Королевой Зимы? Как объяснишь пареньку, что здесь он создал подобие того, что его народ называл Таалдар, или иначе – Единение? Едва ли он поймет. Велль и сам не слишком-то понимал – Таалдар строился вокруг него, и откуда-то он знал, а может, помнил, что это такое. Ламашту был уверен лишь в одном: во времена Изломов, когда Королева Зимы подчиняла себе энергии белого источника, Таалдар блокировал Ее влияние там, где находились велли. Стало быть, он обязан был оставаться здесь – хотя бы ради Элана: пускай мальчик еще не стал Младшим Служителем и не касался источника ни разу в жизни, скоро это произойдет. Неизвестно, сколько продлится нынешний Излом – и велль хотел защитить своего единственного друга. Всего не предскажешь, не угадаешь – вот и Ламашту не мог гадать, что принесет им всем нынешний день. Станет ли он обещанным, станет ли он последним днем старого мира? Ветер тихонько бился в синее стекло – крохотную темницу для немеркнущего света. Сияние на ее руках стало ярче, острее – оно походило на звезды, на иней под луной, на снежинки, украсившие тонким узором впадинки, жилки и резные края листов темной розы в утро предзимья. Иногда Асхэ хотелось целовать собственные руки: ладони ее Королевы покрывал такой же рисунок. Не отвлекайся, холодно приказал ей чужой голос, но Асхэ никак не прореагировала на него – зверь мог говорить все, что ему вздумается. Работу свою она знала, делала ее тонко, по-настоящему хорошо, и для того ей не нужно было сосредотачиваться лишь на одном. Вот под пальцами – пустота, свитые нити энергий, вот плетется одна; пришло время начать другую – кружево будет сложным. Серое утро вливалось в разломы окон. Ветер, носившийся где-то в нижних коридорах замка, звучал песней – древней-древней, простой песенкой, и в нем иногда звучало эхо женского голоса. - Давайте уже что-то решать – раздери меня бесы, я так больше не могу! Реанэсс осушила свой кубок до дна, даже не морщась, и лишь потом подняла взгляд на Айэдаар. Та стояла напротив нее, упираясь ладонями в стол и глядя исподлобья на королеву клана Эсс, словно это она была причиной всех задержек и бед. Раздражение поднялось в груди волной, но женщина заставила себя сохранять спокойствие и бесстрастно выдержала колючий взгляд Айэ. - Мне казалось, что мы уже все обсудили и пришли к соглашению, Айэдаар… - Нет, не пришли, Реанэсс! – Рыкнула та. Рядом послышался усталый вздох – Шедавар тоже присутствовала здесь, и ее, судя по всему, вся эта ситуация раздражала не меньше, чем королеву клана Эсс. Впрочем, она предпочитала молчать и слушать, особо не влезая в их с Айэ ленивую перепалку – скорее всего, ее занимали другие думы, и Реанэсс не могла ее винить за это, - Не пришли, крапиву под хвост твоей химере! Какая разница, сколько их? Лишних рук не бывает на войне, а они могут держать оружие! Да хоть на дозорные точки их отправь, в конце-то концов – там от них будет толк, и ты же понимаешь это, Небо!.. Нам нужны все эльфы, способные хоть на что-то! - Айэ, - со всем терпением мира Реанэсс обратилась к всклокоченной королеве клана Даар, - Из всех уцелевших эльфов Рель обращаться с оружием может от силы сотня. Присовокупим к этому числу тридцать восемь Знающих, получим небольшой отряд. А теперь раздели этот отряд между всеми контрольными точками восточного фронта – и ответь мне, сыграет ли роли подобная прибавка? - Значение может иметь даже один меч, - чеканя каждое слово, отрезала Айэдаар, - На точках несут потери. Да, с появлением ведьм на фронте стало проще – но границы нужно укреплять в любом случае. Считаешь, что я не права, а, Реанэсс? Ты же теперь их королева. Ты можешь отдать такой приказ. Клан Рель и впрямь перешел в ее руки – то, что от него осталось. Когда Шеда и Айэ привели эльфов Моррель в Аэль-Роадан, некоторое время вопрос, что с ними делать, стоял слишком остро. Они были потеряны – и винить их в том тоже никто не мог: Реанэсс со слов обеих королев могла примерно вообразить себе, что довелось им пережить в тот вечер. Уцелевшие унесли с собой из Алдорского ущелья всю свою боль, память о каждом потерянном друге, любимом и близком, и до скончания их лет эта ноша останется с ними. Сама Реанэсс чувствовала бесконечную усталость и опустошенность – да и вообще, смутно помнила, как раздавала приказы о размещении в ту ночь, как обращалась к клану Рель, обещая им, что в Аэль-Роадане они будут под защитой… На следующий день Первая Жрица вместе со Старшей Знающей Рель пришли к ней с прошением о принятии в клан Эсс – и единственным их условием было оставить им клановую приставку имен. Жрица тогда добавила, что дети, рожденные здесь, будут носить имя Эсс, и слово ее нарушено не будет никогда. И вскоре клан Рель навсегда исчезнет из истории нашего народа, с печальной улыбкой говорила эльфийка – немного полноватая, седеющая Эстамирель, Первая Жрица. Покуда же – разреши нам остаться теми, кем мы были всю свою жизнь. Разреши нам почтить память умершего города. Оставь нам нашу печаль, королева. Реанэсс не могла им отказать. Теперь официально она стала королевой эльфов Рель, утративших дом, и им нужно было учиться выживать здесь в условиях, к которым они не привыкли. Помимо всего прочего, численность ее клана отныне значительно увеличилась – хоть и клан Вар оставался первенствующим, и бороться с Шедой за главенство в племени она не могла. Да и не ко времени это было, вовсе не ко времени… Реанэсс не собиралась отступаться от этой цели: время перемен наставало, и эльфы выходили из подземелий, оставляя свои пещерные города, весь свой быт, и на смену привычному приходило новое. Она сама была рождена под землей, она росла в недрах гор, и однажды ей тоже пришлось покинуть все знакомое, чтобы начать иную жизнь. Да, королева клана Эсс прекрасно понимала, что в ее случае этот процесс происходил гораздо мягче, а потому и легче – но Небо не спрашивало, чего хотят смертные, Небу не было до того дела. Эльфам приходилось приспосабливаться, подстраиваться на ходу – и Реанэсс знала, что гораздо проще это сделать, когда сфера твоего влияния расширена. Шеда, как правительница главенствующего клана, имела право распределять отрасли торговли, под ее началом в военное время шли армии, в непредвиденных обстоятельствах она могла руководить другими кланами. Реанэсс считала, что все эти правила имели вес в прошлом – а настоящее и грядущее требовало изменений. И первенство теперь казалось не просто блажью – оно было необходимо для ее клана. Впрочем, в любом случае, этим ей предстоит заниматься после того, как Излом закончится. Пока что другие вещи стояли на первом месте. По сути, Айэдаар высказывала мысли не то что бы неправильные. Точки и впрямь необходимо было укреплять – однако Реанэсс считала, что это укрепление необходимо было проводить не за счет эльфов клана Рель, еще не оправившихся после последних событий. В этом ее поддерживала и Шедавар, которая раньше уже высказала свое несогласие с Айэ, вот только королева клана Даар не желала слушать их. Ей не терпелось уже двинуться на юг, но без приказа Шеды руки ее были связаны… Украдкой Реанэсс взглянула на королеву клана Вар: та сидела в тени, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. За ее плечом квадрат окна, в который вливалась мгла, заметно побледнел. Неужто светает?.. Шедавар выглядела измученной и изнуренной – только глаза горели пламенниками на жестком лице. Реанэсс понимала, что в этот час вести объединенное войско могла разве что она – в Шеде упрямства было больше, чем во всех правителях вместе взятых, и стремления ровно столько же. Реанэсс не стала бы лучшим лидером во время Излома. А все остальное – подождет. - Я могу отдать такой приказ, - повременив, наконец сказала она, старательно подбирая слова, чтоб втолковать в голову Айэ простые истины и больше не возвращаться к этому вопросу, - Однако неужели ты думаешь, что они смогут вообще быть чем-то полезны? Айэдаар, они не оправились даже от произошедшего – это первое. И я, как их нынешняя королева, не могу не прислушаться к гласу рассудка. Второе – ответственность за фронт лежит на Шеде, и ей решать, каким образом укреплять его. Я выделила своих эльфов для этой цели, я дала ей полную свободу действий в разумных пределах. Чего ты от меня хочешь? - От тебя я ничего не хочу, - отмахнулась от нее Айэдаар, - Мне хочется лишь одного: укрепить фронт для того, чтобы мы могли выдвинуться на юг, не заботясь о том, что эти земли будут захвачены! Я понимаю, что все решения подобного толка находятся в компетенции Шеды, но и ты, Реанэсс, можешь сделать хоть что-то для того, чтоб они прекратили страдать и наматывать сопли на кулак, взяли себя в руки и встали на защиту своего нового дома!.. Неожиданно голос подала Шедавар – говорила она негромко, однако Айэ тут же затихла. - Довольно. Все это не ко времени. Мы действительно решили все, что можно было решить: на фронт отправляется объединенный отряд Даар, Эсс и Вар. Клан Рель останется здесь. Не тебе, Айэ, говорить о том, что им сделать должно – эти эльфы будут беззащитны перед лицом опасности. Всякой ране нужно время, чтоб затянуться – и самым последним делом будет эту рану бередить сейчас. Пускай стражи клана Рель защищают город – в качестве компромисса предлагаю увеличить численность отряда, который направится на восточный фронт и к северу, за счет эльфов наших кланов. Это устроит тебя? Потому что я не понимаю в принципе, о чем мы здесь сейчас толкуем и какой в этом смысл. Через некоторое время Айэдаар, недовольно скривившись, все же кивнула. Реанэсс понимала: та больше не хотела ждать, и ей нужно было удостовериться, что войску не придется разворачиваться на полпути и отбиваться от диких, прорвавшихся за линию фронта. С этой точки зрения вполне можно было согласиться с Айэ. А еще королева клана Эсс приметила, что слово Шеды подействовало на женщину – и едва ли она бы стала слушать, если бы то же самое говорила сама Реанэсс. Да, первенство ей определенно нужно было: сколь бы спокойно она не относилась к власти, а порой необходимость в ее привилегиях возрастала до неимоверного. - Прекрасно, - сухо продолжила Шеда, - В таком случае, через несколько часов отряд будет сформирован окончательно и двинется к линии фронта. Мы же выводим войска на юг. Как и было решено ранее. Да, так и впрямь было решено ранее: ночь в Аэль-Роадане была беспокойной и бессонной. Ищущие, повинуясь приказам своих королев, заканчивали сборы отрядов, подводы с фуражом были практически сформированы. Ведьмы, часть которых собиралась в путь вместе с войском, уже раза три за ночь отсылали к королевам посыльных с сообщениями разного рода, и голова у Реанэсс к утру гудела нещадно. Город, напоминавший разбуженный муравейник, не спал – и они тоже не могли нынче спать. Шеде и Айэ было труднее – им предстояла дорога, и выглядели они обе откровенно паршиво, но рассчитывать на то, что с учетом всех обстоятельств эльфам будет легко, не приходилось. А потому ни одна из них ни разу за все это время и словом не обмолвилась о своей усталости. - Мы пришли к окончательному итогу? – Уточнила Реанэсс, в упор глядя на Айэ. Она прекрасно понимала, по каким причинам еще женщина так реагировала на нее. И пока что Айэдаар не дала своего окончательного ответа насчет того, примет ли она условия королевы клана Эсс в вопросе передела земель – но Реанэсс и не торопила. В конечном счете, она хорошо знала, что в политике быть мягкой нельзя – но порой давить не стоит. Удивительно, как еще Айэдаар не оскалилась на нее, когда Реанэсс обратилась к ней сейчас. - Пришли, - сквозь зубы процедила Айэ, вернув ей бритвенно-острый взгляд, - Пусть будет так. Она вздохнула, оттолкнувшись от стола и выпрямляясь. Шеда все так же не двигалась и молча смотрела куда-то сквозь стены, погруженная в собственные мысли. Реанэсс тоже сочла нужным свернуть их беседу: у нее тоже было о чем поразмыслить. Когда Шедавар и Айэдаар уйдут, на ее плечи ляжет множество забот, и это выходило теперь на первый план. Все прочее могло и подождать. Пронзительно-белый свет стекал с ее рук, алое солнце перекатывалось за краем мира – пока еще далекое, до утра еще оставались мгновения, которых ей должно было хватить. Многое переставало иметь значение в такие моменты, а многое же наоборот – обретало смысл, становилось наполненным, ярким, имеющим вес. Мгла под потолком таращилась на нее пустыми глазницами, она поглощала в себя все – но мгла под ее пальцами была чернее. Только Асхэ могла видеть ее – и еще, пожалуй, тварь с лунными глазами за ее спиной. Так было всегда: прежде всего нужно подготовить все нити, коли узор идет в сторону и делится на части. Снег под сапогами поскрипывал, от скал впереди мимо нее к дозорному посту тянулась тонкая цепочка чьих-то следов. Их наверняка оставила ее сменщица – больше-то особо некому. Аллэи зевнула, да так, что челюсть хрустнула, и сонно сморгнула: за сутки она порядком устала, а потому стоило бы отоспаться. Вот сейчас она придет в лагерь, залезет в палатку, обнимет Ивушку – для той еще рановато было, рассвет едва забрезжил над заснеженными хребтами гор, и все вокруг было серым, сумрачным… Стало быть, девушка сладко дремлет, и пушистые ее волосы разметались нынче по подушке, и под одеялами ее тепло. Аллэивар тихонько улыбнулась: на шее ее болталась плетенка, которую Ивушка надела на нее в Аэль-Роадане. Для Ищущей это тоже стало своего рода обещанием – а еще надеждой, защитой, чем-то таким, что она даже назвать бы не сумела. Порыв ветра нырнул за шиворот, и по спине пробежался холодок. Аллэи негромко клацнула зубами, поднимая ворот повыше: сейчас полог палатки отсечет от нее хоть на пару мгновений эту злую зиму, а теплые руки ее девочки укроют от усталости и бед. Сердце наполнилось звонкой нежностью, такой сильной, что горло вдруг сдавило. Что-то ты совсем уж размякла, подруга – как девчонка. Да только с Ивушкой невозможно было по-другому. Невозможно было смотреть на нее иначе, невозможно было отделить от себя эту пронзительную, тянущую нежность – да и не больно-то Аллэивар того хотела. В лагере некоторые не спали: у костра сидели дежурные, по периметру территории их стоянки прохаживались дозорные. Аллэивар приветственно кивнула им, однако подходить к костру дежурных Ищущих не стала. Ей скорее хотелось оказаться под теплым боком Ивушки, обнять ее покрепче да вдохнуть ее запах. Пришлось самой себе признаться, что гораздо лучше было, когда она находилась рядом, а не где-то там за перевалами. И гораздо спокойнее знать, что ты сам защитить можешь – а Аллэи не сомневалась в том, что сумеет защитить девушку здесь во что бы то ни стало. Их палатка была освещена изнутри – Ивушка всегда оставляла колдовской огонек, когда ждала Аллэи. Странное дело: искорка внутри то меркла, то снова разгоралась ярче, словно на ветру трепетала. Аллэивар оставалось только дивиться тому, сколько же форм имело колдовство. Впрочем, что-то заставило ее поторопиться, пока она снимала сапоги, и нырнуть в палатку, не заботясь о том, насколько шумно она это сделала. Ивушка лежала на сбившихся одеялах, свернувшись в комочек и прижимая маленькие ладошки к груди. Ее взгляд был затуманен, когда она посмотрела на Аллэи, и Ищущей почему-то стало страшно. - Ивушка? Маленькая, что с тобой? – Сиплым шепотом спросила Аллэивар, мгновенно бросаясь к ней и подхватывая ее руки в свои. Кожа была холодной – но девушка не дрожала. - Мне так хочется спать, Аллэи… - она сказала это так тихо, что эльфийке пришлось склониться почти к самым ее губам, чтоб расслышать слова. Огонек по-прежнему мигал, бился и казался почему-то болезненным. - Ох, девочка… ну что же ты… спала бы, отдыхала, что же ты мучаешь себя да меня ждешь! Аллэи мысленно выругала себя, обнимая Ивушку и прижимая ее к себе: не нужно было предупреждать ее о том, что к рассвету Ищущая придет. В последнее время девушка часто жаловалась, что постоянно хочет спать – под глазами ее залегли темные тени, она все больше уставала, и эльфийке казалось, что она истончилась, с каждым днем тая, словно свечка. И теперь вместо того, чтоб отдыхать, всю ночь она, небось, прождала ее, дуру одноглазую… Небо, дай мне мозгов, об одном тебя прошу. Я ведь сама клялась беречь ее, что ж я самого простого сделать не могу? - Она зовет меня все сильнее, - вдруг пробормотала Ивушка, упираясь лбом в плечо Аллэи и говоря приглушенно. Женщина напряглась, не понимая, о чем толкует залеска. Жара у нее не было – быть может, бредит от усталости? Девушка продолжила, - Все чаще приходит в мои мысли… Говорит – идем со мной, смотри, покажу тебе чудеса… Уже даже не во сне приходит: в яви ее голос со мной, я слышу его, слышу постоянно, Аллэи… Аллэивар похолодела – страх усилился, сжав ее глотку ледяными пальцами. Огонек над ними затрепетал еще лихорадочнее. - Ивушка, маленькая, о чем ты? Небо с тобой, девочка, что ты такое говоришь?.. - Слушай меня, - горячо зашептала Ивушка, слабыми руками отталкивая ее от себя и глядя ей в глаза, - Слушай меня, покуда я еще могу говорить – быть может, сон заберет меня совсем скоро, сил моих нет больше… Выслушай, родная. Она говорила, с каждым словом слабея все больше – а Аллэивар слушала, затаив дыхание и ощущая себя беспомощной. Тусклый свет мерк, и секунды утекали сквозь ее пальцы так же, как осмысленность утекала из глаз Ивушки, так же, как ужас вливался в саму Аллэи. Она держала тонкую фигурку в своих руках, и всякий раз, когда пыталась прервать девушку, та обрывала ее, упорно продолжая говорить. Смысл ее слов доходил до Аллэи сквозь вату: единственное, о чем она могла думать, было то, что сейчас происходило что-то страшное, что-то отчаянно неправильное – и она ничего не могла с этим поделать. - Ты только не бойся… - прошептала Ивушка, холодной ладонью оглаживая ее лицо. На губах ее мелькнула и тут же погасла тихая нежная улыбка, - Ты только не бойся, слышишь? Это просто будет сон, долгий сон… Я к тебе приду, Аллэи, обещаю тебе, как бы там ни было… - колдовской светлячок на миг полыхнул прежним светом, а затем начал медленно-медленно угасать, медленно – и слишком быстро, - Я тебе обещаю. Палатку заполнила темнота – рассвет не просачивался сквозь плотную ткань тента. Аллэи замерла, прислушиваясь – была лишь тишина, и ни единого звука больше. Даже шороха дыхания не было. - Нет… - бестолково прошептала она, сжимая холодные руки Ивушки так крепко, что кости едва не треснули. В следующий миг она буквально выкатилась из палатки, не потрудившись даже сапоги натянуть и не думая вообще ни о чем, - Знающие! Знающие, сюда, немедленно, раздери вас Небо!.. В груди было невообразимо больно. Ожидание их длилось так долго – но тоже не было бессмысленным. Асхэ хотелось, чтоб день этот стал торжественным, чтоб события вплелись в историю гибнущего мира так красиво, как только было возможно. Ей казалось важным сохранить правильность линий, четкость, да… Кажется, сотни лет назад она училась наделять смыслом каждый символ, что украшал ее полотно. Первую нить она всегда тянула на первой зорьке, иглу вкалывала с востока на запад, большие работы завершала или же начинала лишь в важные дни. Асхэ любила ритуальность этого процесса, она входила в него, как в поток, подчинялась ему и подчиняла его тем законам строгой, величественной структурности, что наполняли ее жизнь. А сейчас, несомненно, работа ее была огромна. День Восхождения считался великим праздником в тех землях, что лежали на юге гор. Поэтому свое кружево она поднесет им в дар – это будет роскошный подарок. Это будет великолепный подарок. Рассмеявшись собственным мыслям, но ни на миг не теряя глубокого ощущения погруженности в плетение, Асхэ мягко повела рукой посолонь, с запада на восток, от здешнего к далекому. Путешествие через Врата Сторон уже стало чем-то привычным – подумаешь, шагнуть в бездну да заново из нее сотвориться на другой стороне мира… Секунду назад они с Даэн стояли в белом зале, среди резного камня, а за прозрачными занавесками в арках высоких окон стелился густой туман, утренний и свежий. Всего-то пару мгновений назад владыка Аларисa Ал'Навир прощался с ними, желая им доброго пути, а Хранители Эйрен-Галар ткали прямо в воздухе незримые узоры, чтоб те, сплетясь воедино, образовали сияющий проход двери… А сейчас вокруг них вовсю кружились степные ветра, зябкие и почему-то резкие, и пахло травами в росе и листвой, и взмокшей землей, а еще – далекой стужей. Стужей, что приближалась. Мара огляделась по сторонам – сердцу ее было беспокойно, как-то тревожно. Покуда Даэн приходила в себя после перехода, у нее было время осмотреться. Холмы вокруг них были странно знакомы: позади остались далекие леса - где-то в их чащобах прятался Кэр-Исс, еще дальше – Эрхель. Ей понадобилось крохотная толика времени, чтоб сообразить, что Хранители открыли им проход все к тому же рубежу, где их впервые повстречала Миерна. Рассвет еще ходил на мягких лапах за краем мира, небо было серо-сизым, испещренным тонкими мазками перламутровых облаков. Так ей казалось, покуда она не обернулась в другую сторону – к барьеру, что отделял Аларис от прочего мира. Неподалеку на гребне соседнего холма виднелся чей-то силуэт, обращенный лицом к миру. Мара видела, как по островерхим макушкам припадавшей к земле травы перекатывается ветер, как он опрокидывает ее волной и бежит меж ее стеблей к барьеру, тонкому и незримому, однако сейчас ставшему единственным препятствием между здешними землями и штормом, что разыгрался за прозрачной стеной. В темном небе клубились облака, тяжелые и низкие, кажущиеся черными, наполненными мглой – и из их нутра сыпался снег. Вьюга бушевала, ветер, докатываясь до барьера, за его пределами бесновался, швыряя пригоршни снежинок во все стороны и свивая их в вихри. Склоны холмов устилали нехоженые сугробы, которые не прорезала ни единая цепочка следов. Мир словно был разделен надвое, и буря кольцом окружила это тонкое, хрупкое здесь, грозясь смять его и пожрать, словно голодный дикий зверь. Мара смотрела в сердце метели сквозь невидимую границу – она помнила, что раньше было иначе. Помнила и то, что зима никогда не доходила еще до земель эльфов Алариса. Скала, деревенька неподалеку отсюда, спрятанная в ущельях, тоже не знала морозов… - Хартанэ… - выдохнула рядом с ней Даэн. Ведьма перевела встревоженный взгляд на нее: женщина хмурилась, качая головой. Видимо, Птица тоже прекрасно понимала – это могло означать все что угодно. Силуэт на соседнем холме пропал, словно его и не было. Мара знала, кто там нес дозор, знала, что этот кто-то идет к ним. Они с Даэн в молчании натягивали теплую одежду, вынимая вещи из заплечных мешков – до того это было странно… Мара даже отвыкла, пожалуй. Ни одна из них ничего не сказала вслух, однако ведьма готова была поклясться, что слышит все мысли Даэн – они едва ли были радостнее ее собственных. Вскоре ветер донес до нее тонкое ощущение - кто-то приближался, и женщина, застегивая теплый плащ на груди, обернулась. Пространство прямо перед ними на миг зарябило, будто бы воздух над разгоряченной землей в полдень, а затем к ним шагнула Миерна. Стражница последнего рубежа с глазами, вобравшими в себя весь мир, смотрела на них – и на дне ее радужек отражалась седая метель. Кажется, доселе эльфийка никогда не видела вьюги. - Это началось к ночи, - отрывисто произнесла Миерна, резко дернув головой в сторону барьера, - Когда звезды взошли. С тех пор так и не прекратилось… И в приграничных землях уже холодно. Мара чувствовала. Ветер стал злым и колким, он пах снегом. Травы гнулись к земле, словно всю жизнь из них вытягивали с каждой секундой все яростнее, все сильнее, словно их выпивал сам мир, лишая токов силы внутри тонких стеблей. Она ощущала, как Миерна старалась изо всех сил остановить это – однако сил одной Миерны едва ли хватило бы на такое чудо. Ей хотелось что-то сказать, хоть чем-то помочь эльфийке – однако Мара понятия не имела, что могла бы сделать в такой ситуации. Да и женщина опередила ее, словно уловив ее мысли: - Все будет в порядке, - отчеканила она, нагнув голову. Тускло-рыжие прядки в полумраке казались почему-то седыми, - Мы справимся – у нас еще есть надежда, и достанет сил. Помни – наши дети хранят своими сердцами наш дом. Нужно просто… Она не договорила, вновь посмотрев туда, где бушевали ветра зимы. Мара чувствовала, что сейчас Миерне по-настоящему страшно. И своим собственным страхом ты ей не поможешь. Ведьма протянула руку, сжав плечо эльфийки. - Конечно. Все будет как должно. Все непременно будет так, Миерна, - Даэн стала рядом с ней, готовая, предельно собранная. Ветер трепал край ее дорожного плаща, наброшенного поверх форменной зимней куртки. Миерна окинула их обеих цепким взором, и ведьма в который раз подивилась тому, как причудливо весь мир отражался в ее глазах, - Нам пора уходить – и мы благодарим тебя за все, что ты сделала для нас, Миерна. Если бы не ты, наш путь мог бы оказаться напрасным. - Все не напрасно, - помедлив, ответила ей Миерна. Она не улыбалась, казалась далекой и отстраненной, чужой, однако Мара помнила: каждую секунду своей жизни Миерна была другой, и каждый из ее ликов принадлежал ей, - Я надеюсь, что еще увижу тебя однажды. Как бы там дальше ни было. И пускай тебя сохранят все боги мира, все духи твоих земель, все, что только есть на свете. Вас обеих, - она чуть склонила голову, обращаясь к Даэн, и Птица ей ответила таким же наклоном головы. В этом жесте Маре виделось искреннее уважение, - Доброго вам пути. - Да защитит Бессмертный твой дом, - напоследок проговорила Мара. Миерна криво усмехнулась – едва ли она верила в Бессмертного, который где-то в Извечной Пустоте плел узоры бытия Своими добрыми руками. Она верила в иные руки – в крохотные ладошки, ловящие солнечный свет и степные ветра, пахнущие полынью, шалфеем и бархатом тысячелистника… Но разве дети ее земли не были такой же частью Бессмертного, как все на этом свете? И разве есть какая-то разница, каким именем Его нарекать? Все по воле Твоей, все – по Твоему слову. Эльфийка смотрела им вслед, покуда они брели по склону вперед, к бушующей метели. Мы словно на границе двух миров, словно на пределе. Почему-то сейчас ей казалось, что эльфов, стерегущих здешние холмы, совершенно справедливо называли стражами последнего рубежа. В спину ее толкал ветер, а в груди разверзалась пропасть – ощущение предчувствия, темного и злого. Неожиданно пальцы ее сжала надежная и крепкая рука Даэн – движение мягкое, и в то же время такое твердое. - Идем, - негромко сказала ей Птица, - Я во всем с тобой – верь мне, еще не поздно. Я откуда-то это знаю. Этого Мара больше всего на свете боялась: время стало слишком зыбким и слишком дорогим. Она не знала, много ли времени они потеряли, покуда искали здесь ответы – и не знала, что произошло там, за барьером, в том мире, который сейчас заметала метель. Однако Даэн была права: нужно идти – иначе ведь и не узнаешь. Да и сдаться она не готова была. И по большому счету, не могла. За невидимой стеной прямо перед ней бушевал ветер. Вьюга жесткой рукой правила снежными зверьми, что словно с цепи сорвались и теперь бросались друг на друга, разъяренные и дикие. Такой ведьма видела эту метель. Даэн по-прежнему держала ее за руку, и Мара, вдохнув поглубже, вытянула ладонь вперед, кончиками пальцев касаясь энергетического барьера. Под кожей волной разошлась сила, устремляясь вдоль жил к самому сердцу, задрожал воздух перед ней, когда ведьма сделала еще один шаг. Время на один короткий миг замерло, а потом ладонь ощутила не поток энергии, а холодный воздух, сразу же вонзившийся в протянутую руку сотней игл. Закрыв глаза, Мара сделала еще шаг – и их вместе с Даэн обняла зима. Ее Королева позволила ей обрести целый мир взамен потерянного старого. Асхэ больше не владела цветными нитками – зато она умела выплетать ночь из тени, да так искусно, что даже самые тонкие морозные узоры на стекле показались бы в сравнении с ее кружевом грубой вязью, наброском, не ставшим законченным полотном. Цепким взором она окинула собственное плетение: справа нити тьмы стягивались вокруг свободного пространства, превращаясь в цветок… Да, больше всего это походило на цветок. Стебель его, увитый мелкой листвой, сквозь лозы и причудливые завитки, тянулся через все незримое кружево, и медленно в стороны от него расползались тонкие спирали мглы, увенчанные такими же цветами. Асхэ умела творить красоту из пустоты – больше всего на свете она любила создавать. А во мглистых нитях энергий, которые она сейчас по ниточке приплетала, привязывала, прятался весь спектр цветов – она видела кроваво-алые лепестки маков с черной сердцевиной, темную зелень на тугих стеблях шиповника, белизну лепестков дурмана… Все это пряталось в одной-единственной нити – а их были сотни. Кружево плелось. Асхэ чувствовала, как эти нити тянутся сквозь ее пальцы от самого сердца. Оставалось подождать совсем чуть-чуть. Она накинула еще одну петлю на плетение, ощущая ликование: до поры некоторые части узора останутся пустыми – но в том беды не было: она сможет славно поиграть и с ними, когда придет время. Всегда для начала сделай основу – и все станет гораздо проще. - Сколько? - Восемнадцать, - устало проговорила Тэарга, убирая под капюшон белую прядь. В полуразрушенном замке в коридоры вливался сумрак стылого утра – не белый туман, не облачная зыбь… Только Хартанэ знала, как сильно Меред соскучилась по этому высокому зимнему небу, пускай даже затянутому пеленой серости. Однако это могло и подождать. Птица вновь сосредоточилась на разговоре с эльфийкой, - И я понятия не имею, что с ними можно сделать – во всяком случае, прямо сейчас. Возможно, тень сумеет это выправить – но нужно время. Ныне я не способна им помочь. Еще четырнадцать в пограничном состоянии: они еще не сломлены, однако у них появился блок. Они боятся ощущать черный источник. С ними будет проще работать, конечно, и я уверена, что смогу помочь им этот блок разрушить. Со временем, естественно – это не произойдет в один момент. Меред кивнула, то и дело рассеянно поглядывая за спину ведьмы. В зале царила разруха, в разбитые стены врывался холодный ветер, пол был усеян пылью и каменным крошевом. Девушка ощущала странное опустошение, когда взгляд натыкался на тела в белых балахонах – многие храмовники погибли: видимо, постоянная поддержка барьера отняла у них силы, потому как скоморохи сумели одолеть их довольно легко. Помогла и сама Тэарга вместе со своими тенями, хоть Меред предпочитала и не думать о словах Знающей, когда та после битвы довольно сухо сообщила ей, что тени совершенно все равно, кого использовать и чью память и жизнь забирать. Ей достаточно было лишь направить нужный поток, разрешив ему это сделать. Птица по-прежнему отстраненно осознавала все произошедшее и пока еще не могла понять, что чувствует – она видела смерти и раньше, она понимала, что храмовники заслужили этой участи за все, что сделали, однако что-то в ней все равно отчаянно сопротивлялось этой горькой истине. Идет война, неумолимо напомнил ей внутренний голос, сейчас звучавший жестко и холодно, Излом наступил. Ты еще увидишь тысячи смертей. В руки себя возьми и решай дела. Она была рада видеть Знающую. По-настоящему рада – все сомнения на ее счет улетучились, как только ведьма рассказала ей, как именно выбралась из замерзшего озера, через что прошла, как искала их… Выяснилось, что Тэаргавар отыскала монастырь пару дней назад, при этом трижды чуть было не попавшись в руки храмовников, что рыскали в холмах, разыскивая ее. Эльфийка использовала тень, чтобы подслушивать разговоры в обители приспешников Светлого, таилась и пряталась, ожидала того же часа, что ждали они. Благодаря тени она знала, что именно решили сделать скоморохи. Меред мысленно благодарила Хартанэ за то, что храмовники не могли услышать их тихих разговоров накануне – если бы они сделали то же самое, что сделала Тэарга, едва ли все закончилось бы так хорошо. Впрочем, относительно хорошо – в зале погибло девять ребят-скоморохов, причем четверо из них попросту не выдержали боли, когда они пытались разрушить барьер. Ашвари ослабла совсем – сейчас над ней и над другими, пострадавшими сильнее прочих, колдовала Агата. Выглядела она не менее изможденной, однако оставалась отличным целителем. Трисс, которого вытащили из кельи сразу же, как только битва в зале утихла, был не в лучшем состоянии – у него не возникло блока, о котором говорила Тэарга, однако он был вымотан до предела и сейчас не мог с ходу взяться за решение всех вопросов. Его держали отдельно от всех остальных, давили на него гораздо сильнее, чем на прочих скоморохов, а потому эльф-полукровка держался из последних сил. Вполне возможно, что если бы им пришлось ждать еще несколько дней, Трисс сломался бы. Когда ведуны привели его, исхудавшего, в зал, Туава бросилась к нему, отогнав всех прочь от мужа, однако тот успел еще проковылять к Меред, чтоб перекинуться с ней парой фраз, прежде чем женщина увела его прочь, к Агате. Ныне все скоморохи знали: покуда Трисс не оправится, командовать ими будет Птица – естественно, согласовывая все решения с ним. Это все равно казалось странным: Меред привыкла быть Наставницей для совсем юных птенцов – но уж никак не руководителем целого отряда. Сейчас в монастыре их было около восьмидесяти – считая тех, кто попал сюда раньше, да еще тех, о которых говорила Тэарга. Выходило, что восемнадцать из них все же сломались, убежденные в собственной грязности и греховности – они не понимали, что происходит, испуганно пятились к кельям, когда их пытались оттуда вывести; на проповеди они не присутствовали, так как считались спасенными. Одна девушка что-то лепетала о том, чтоб ее не заставляли выходить из тесной комнатушки, вторая забилась в истерике и звала на помощь храмовников. Среди заключенных ведунов оказалась изможденная женщина в возрасте, которую они тоже освободили. Она не умела соединяться с источниками, боялась всего, однако горячо благодарила скоморохов, заливаясь слезами. Меред не знала о ней ровным счетом ничего – однако Трисс сказал, что никого они здесь не оставят. Птица была с ним согласна. Еще четырнадцати тоже предстояло заново научиться доверять источнику. Покуда они даже не помышляли об этом – лишь настороженно смотрели, узнавая старых друзей, и казались погруженными в самих себя. Возможно, все сейчас представлялось им сном – Меред и сама не могла сказать, было ли это все явью или нет… Впрочем, в груди горел солнышком Дар Хартанэ, он был с ней, теплый и ласковый, такой же родной, как и всегда, и девушка то и дело льнула к нему всем сердцем, утопая в руках Хартанэ словно в материнских объятиях. Ты вернулась ко мне, Шестикрылая. Ты снова со мной. Меред взглянула туда, где на составленных вместе лавках сидели, привалившись друг к другу, скоморохи, которых лечила Агата. Среди них Ашвари одной рукой приобнимала заплаканного Нэлена – и они улыбались. Пускай слабо, пускай эти улыбки казались тенью – но они улыбались. Южанка ощутила ее взгляд, подняла голову. Сердце Меред пропустило удар, сжавшись и забившись скорее: она была прекрасна. И в глазах ее разливалось столько тепла, столько любви, что Меред позабыла на миг, как дышать. Никогда на нее так не смотрели. Вот ты и свободна, моя голубка. Вот и разрушены клети, которые тебя сдерживали – на рассвете мы тронемся в путь, и ты вновь будешь летать и петь, моя звонкая, моя небесная, солнцем целованная моя. Меред тоже улыбнулась ей, ощущая, как все в ней вверх тормашками переворачивается, а затем снова обратилась к Тэарге: - Я все понимаю, Знающая. Делай то, что считаешь должным, и ровно тогда, когда сочтешь нужным. Тебе и самой нужно восстановиться и отдохнуть. До Расфаля, думаю, что-то да прояснится. - Отправляемся в Расфаль? – Переспросила ее Тэаргавар. Лицо ее, как и всегда, было спрятано в тени глубокого капюшона. Меред поймала себя на мысли, что это больше не раздражает ее, и даже кажется естественным. А еще – каким-то очень родным. - Да. Как бы там не обстояли дела – нужно сообщить о том, что происходит здесь, и что делают храмовники. И передать суду их. Взгляд ее устремился к группе скоморохов, окруживших пятерых приспешников Светлого. Те стояли на коленях, оплетенные энергиями и воздухом так тесно, что и шевельнуться не могли – Меред видела пятна крови на рукавах некоторых, гримасы, исказившие лица. Две женщины, трое мужчин. Среди них - тот самый человек, что проводил с ней беседы, мучил ее, пытаясь подчинить себе ее волю. К собственному удивлению, девушка не ощутила ни ярости, ни гнева – только удивительную спокойную пустоту. - Можно отдать их тени… - негромко заметила Тэарга, и Меред вновь посмотрела на эльфийку, нахмурившись. - Нет. Они – наше доказательство того, что тут творилось. Престол должен знать, до чего дошли эти люди в своем безумии. Возможно, это спасет от той же участи многих безвинных – и поможет нам скорее собрать армию ведунов. Ни Дамала, ни Тайиль, ни Лорелей не сказали ей, что сделать это будет гораздо тяжелее, чем сказать – в особенности с учетом того, что Меред не знала, как это делается по-настоящему. В книгах о многом говорилось, однако были две большие разницы в том, чтоб читать об этом и решать подобные вопросы самостоятельно. Хартанэ видит, она старалась – и Богиня не станет ее судить за принятые решения, если в конечном счете это поможет ей собрать людей. Веди меня, Шестикрылая. Я – всего лишь слепая Твоя дочь, которая только и может, что следовать по тому пути, что мне был уготован. Помоги мне видеть мир, помоги мне выполнить мой долг. Проведи меня – только Ты, милостивая и ласковая, можешь сделать это. Лишь Тебе я доверяю свою жизнь. Богине – да еще синеглазой женщине, что сейчас неотрывно глядела на нее. Меред вдруг подумала о том, что когда все закончится, Ашвари станет ее женой. От этого на душе, несмотря на боль и усталость, несмотря ни на что, стало хорошо и тихо, от этого захотелось улыбаться. Как только все закончится – она попросит у Гаэры, чтоб та повенчала их: ведьма Келерии имела право на это, и к ней Птицы и приходили со своими нареченными просить благословения. - Да будет так, - молвила Тэарга, отвлекая ее от светлых мыслей, - Стало быть, нужно собирать все, что мы сумеем собрать. Стоит, пожалуй, этим заняться. С этими словами эльфийка зашагала в сторону коридоров, где сновали скоморохи – и Меред, недолго думая, последовала за ней, бросив напоследок еще один взгляд на Ашвари. Сейчас у нее было множество дел – а налюбоваться ведьмой она еще успеет за всю жизнь. Рассвет за окнами расцветал бутоном алого мака. Когтями мертвой птицы островерхие башни впивались в небо шпилями ветхих крыш – ветер нырял в щели, выл волком, словно вообразил себе, будто бы замок весь – это причудливый инструмент, странная флейта. Мелодия получалась заунывной, жуткой. Сердце ее наливалось ожиданием, тяжелело. Асхэ задыхалась и наслаждалась этим: ей было больно и сладко, сердце ее почти останавливалось – а порой заходилось в агонии. Зверь за ее спиной тоже подобрался, готовый к прыжку, тоже замерший в ожидании. Еще одна секунда. Еще одна. За ее спиной в громадное окно вливался свет поднимающегося солнца, вызолотивший занавески из тончайшего белого кружева и шелка, украшенные золотым шитьем. В тронном зале народу набилось столько, что и яблоку упасть негде было: коленопреклоненные знатные господа, богатые вельможи, дворцовая челядь – все они смотрели на нее, надев на лица одинаковые радостные и подобострастные улыбочки. Дамы покрыли головы прозрачными платками всех цветов, юбки их волочились по полу, собрались причудливыми складками у колен, благородные их мужья щеголяли шитыми серебром и золотом камзолами, тростями всех мастей – Атеа могла бы поклясться, что в каждой из них был упрятан нож. Впрочем, на поясе ее, надетом поверх королевского белого платья, щедро украшенного янтарем и жемчугами, в ножнах покоились Крылья – и никакие увещевания не смогли подействовать на нее: ни под каким предлогом Лебедь не собиралась оставаться без своего оружия. - Я – Келерийская Птица, Служитель. А еще – твоя королева, - напомнила она седому храмовнику, готовящему ее к церемонии коронации и тщетно пытавшемуся убедить девушку в том, чтоб та хотя бы не надевала их во время наречения, - И ты проведешь церемонию во что бы то ни стало: наличие у меня моего оружия никоим образом не противоречит правилам ее проведения. Я ведь не приму корону голой – хоть и могла бы, так как это тоже не противоречит никаким законам. - Но традиции, ваше величество… - начал было старец, когда Лебедь прервала его коротким взмахом руки. - Являются обыкновенной шелухой, как и все прочее в этом мире. Повторяю: ты проведешь церемонию. Независимо от того, будут ли при мне Крылья или нет. Сейчас Служитель упорно не смотрел на рукояти клинков – как не смотрели и все прочие. Все они упорно делали вид, что так и должно быть, и ничего необычного не происходит. Простерев руки над ее головой, мужчина читал молитвы и благословения, и ей, по большому счету, не было до того никакого дела – она уже почти наизусть знала текст, что издавна пели над восходящим на престол правителем Тиннереда. Холод мрамора ясно ощущался сквозь ткани юбок, горловина платья, зашнурованная до самого подбородка, почти что душила ее. Макушкой она ощущала зубцы драгоценных гребней – и думала о том, как бы все сложилось, если бы батюшка-король не оставил этого пресловутого подарка ее матушке. Впрочем, и эти мысли на самом деле практически не донимали ее. Ровенн и Кеарата тоже были здесь, среди собравшихся. Они, как и все прочие, стояли на коленях рядом с Виаллой и Дамалой, однако мать смотрела на нее – глаза ее странно блестели, и Атеа с трудом подавила желание скривить губы в усмешке. Видит Хартанэ, ей не хотелось всего того, что сейчас происходило. Только безумец мог бы того желать. Порой игра эта забавляла ее, порой нравилась – но время игр закончилось. Теперь Атеа ощущала на себе чей-то пристальный взгляд – нечеловеческий, бесстрастный, холодный. Она сама надела на себя эти кандалы, и теперь ей нужно было сделать все, чтобы выполнить свой истинный долг. В первом ряду у возвышения пред ней склонился Совет – в полном своем составе. Тэаран, изящный и элегантный, как всегда, поймал ее взгляд и церемонно опустил голову, то ли поздравляя ее, то ли признавая власть, которая сейчас перейдет в ее руки. Рядом с ним со скучающим выражением на лице на коленях стоял Лайам – Атеа знала, что он отбудет обратно в Эллоин уже вечером. За его спиной Киона, бледная, словно из снега вылепленная, прожигала ее ненавидящим взглядом. Вдова короля Инисс, сославшись на дурное самочувствие, на коронацию не явилась – но Инисс занимала девушку не больше, чем могла бы занимать букашка где-то в саду. Неасса и Келахан также находились здесь, и с матерью своего брата Атеа намеревалась в скором времени побеседовать: Неасса приняла ее предложение еще некоторое время погостить в Расфале вместе с сыном. Лебедю хотелось узнать ее и мальчика поближе: некоторые соображения на их счет у нее имелись. Держатели земель Тиннереда тоже глядели на нее: Орлэйт – с затаенным интересом, Ливарн – с осторожным и настороженным любопытством; он понятия не имел, чего от нее ожидать. Хагард добродушно улыбался – так, словно на престол садилась его собственная дочь. Тамервин же… Тамервин тоже улыбался ей. Сдержано, почтительно – и Атеа не верила тому, что видела. Она не верила этому человеку, она ощущала, что тот не намеревался подчиняться ей и сдаваться, а потому прекрасно осознавала, что вопрос с ним оставался открытым. Темные глаза мужчины ничего не выражали, он держался с достоинством, благородный – и хищный, опасный. Лебедь знала: настоящая пляска была впереди, она начнется в тот самый миг, когда золотой венец ляжет на ее чело. Служитель Светлого отшагнул в сторону, к мраморному постаменту, на котором на бархатной подушке покоилась корона Тиннереда. Она так тяжело шла к этому – и больше всего на свете сейчас ей хотелось прервать проклятую церемонию. Однако ни у Лебедя, Келерийской Птицы, ни у Атеа, посмевшей объявить себя законной наследницей престола, права на это не было. Все слова были сказаны ею самой, и не имело значения, какие и когда. Мир не оставлял ей выбора, не давал путей отступления, мир – или боги, она и сама не знала, кого в этом винить – запирал Атеа ее же руками. Ее обеты во время посвящений, ее заявления в королевском дворце, сказанные вслух, стали теми самыми цепями долга, которые она не могла разомкнуть и сбросить с себя. Предательства она не прощала – и предать саму себя не сумела бы никогда. Даже ради собственной жизни. Смотри мне, старая Неясыть: если я все-таки помру в этой пляске, каждую ночь буду приходить к тебе в кошмарах и изведу тебя, так и знай. Лорелей, конечно, вряд ли услышала адресованную ей угрозу, но на душе стало хоть немного, но легче. Когда свет поднимающегося солнца лег на мраморные плиты тронного зала длинной полосой, Служитель Светлого опустил на ее кудри корону, что напоминала больше лозу плюща, вылитую из золота, и накрыл ее плечи расшитым знаменем Тиннереда. Атеа поднялась с колен, а собравшиеся в зале люди хором произносили клятву, присягая на верность новой королеве. За стенами дворца торжественно запели колокола, славя на все лады избранную правительницу, и сейчас Лебедю хотелось удавиться как никогда. Стиснув зубы, девушка заставила себя стоять прямо и величественно взирать на всех – а еще не тянуть руку к рукояти Крыла. Твой долг. Это – твой долг. Имей смелость смотреть ему прямо в глаза. Рассвет разгорался пожаром в небе за ее спиной. Оставалось лишь тронуть нить. Асхэ до крови прикусила губу, слизнула солоноватую влагу, судорожно дыша. Она ощутила, как искривляется пространство неподалеку, как открываются Врата Сторон – и как зверь срывается с места, бросаясь в открывшийся проход. Это было началом конца – и Асхэ потянула нужные нити своего плетения, стягивая кружево так, как требовалось ей. Петли стали на свои места, узлы замкнули узор. Она вновь оказалась там, в рябящем Нигде, вызолоченном солнцем – а может, и солнцами, сотнями солнц, она не могла сказать. Реки света текли под ее ногами, над головой тянулись звездные пути и мерцали россыпи созвездий, теряющиеся в небе за золотистой дымкой. А прямо перед ней в алом льняном платье стояла Ветер – на волосах ее лежал венок из ветвей цветущей рябины, у виска тихонько покачивалось тонкое перышко. Глаза цвета полыни, бархатные и зовущие, голодно смотрели прямо на нее, полумесяцы зрачков едва заметно бликовали на свету. Никогда еще Ива не видела ее так ясно. - Чего ты хочешь? – Хрипло спросила девушка, отступая на шаг и инстинктивно прижимая кулачок к груди: там странным теплом горела крохотная искорка, которая почему-то казалась важной, - Зачем делаешь так, зачем меня зовешь? Ветер улыбнулась – эта улыбка лезвием рассекла ее лицо. Полынные глаза оставались пристальными, внимательными, словно у зверя. - Ты не хочешь смотреть на чудеса, - ответила ей женщина таким тоном, словно это все объясняло. В звонком голосе слышались почти обвиняющие нотки, - Я столько говорю тебе о том, а ты не хочешь! Она вытянула руку, обличающим жестом указывая на Иву. Девушка отступила еще на шаг, ощущая нечто, отдаленно напоминавшее панику. Все вокруг было пропитано опасностью, опасность исходила от самой Ветер – и от каверны за спиной Ивы, в которой тонули звезды и отблески северных сияний. Той самой, куда женщина так упорно ее теснила – той самой, в которую так настойчиво предлагала заглянуть. Ива попыталась проснуться – но сбросить сети сна не получалось. Она потянулась всей собой к Аллэи, к своей Аллэи, однако золотой свет здешнего места лишь на миг поблек, а в следующую секунду вновь стал ярким, ровным. Лицо женщины напротив нее потемнело. - Даже не думай, - зашипела она, - Раз не хочешь идти сама, я заставлю тебя это сделать! Ива дернулась было прочь, хоть и не знала, куда ей бежать в этом зыбком мире, однако не тут-то было: она натолкнулась на стену, что вдруг окружила ее со всех сторон и теперь толкала назад, к омуту туманностей. Девушка отчаянно сопротивлялась, однако ровным счетом ничего не могла сделать - энергии не шли на ее зов, больше не подчиняясь ей. Она вскрикнула, когда Ветер в одну секунду оказалась прямо перед ней, в нескольких ладонях от нее. Женщина разглядывала ее изучающее, чуть склонив голову набок, и Ива вдруг вспомнила, у кого уже видела подобные глаза – громадные, с отражающими свет полумесяцами зрачков. - Ты Лилен! Владычица Ветра!.. - Верно, - пропела женщина. Откуда-то издалека до слуха Ивы донеслась незатейливая песенка – та самая, которую она впервые услышала, дотянувшись до звезд. Лилен лениво продолжила, чуть хмуря тонкие брови, - Я надеялась, что ты сама согласишься идти, что не догадаешься… Было бы проще – если добровольно идешь туда, тело сразу же умирает, дух не держится за него, - она окинула обомлевшую Иву задумчивым взглядом, - Вероятнее всего, ты еще чувствуешь связь с телом, да? Вот здесь? Ее палец, не встретив никакого сопротивления, больно ткнулся прямо в середину груди Ивы – туда, где под кожей и плотью горела жаром искорка. Девушка лишь смотрела на нее во все глаза, проклиная собственную глупость: она должна была понять раньше, должна была… Каверна, в которой галактики сплавлялись воедино, была уже в шаге от нее. - Впрочем, это не так уж и важно, - беспечно добавила Лилен, мягко и нежно улыбаясь ей, - Сколько бы ты не сопротивлялась, сны мира и его песни поглотят тебя, и с каждым днем связь будет слабеть. Твоя смерть будет красивой – ты забудешься среди сказок и чудес, милая девочка. Я создала самую прекрасную могилу на свете, - она почти любовно взглянула в сияющий звездный провал, - И рано или поздно твой дух позабудет о теле, и тогда отпустит его. Тело умрет, и дверь для духа будет закрыта для него навсегда. А ты будешь заперта здесь все вечности, покуда сама вечность не станет пылью и перстью. А может быть, все будет иначе! – Она восторженно хлопнула в ладоши, - Может быть, тебя оплачут те, кого ты любила, и предадут твое тело земле, или же огню… Тогда духу не понадобится забывать – он освободится сам! Вот как славно я придумала! Было бы, конечно, гораздо проще, если бы ты сама на это согласилась… Быстрее, во всяком случае. Но мне торопиться некуда – и тебе теперь тоже. Она улыбалась, а Ива билась о невидимую стену, что так неумолимо давила на нее, толкая ее к пропасти. Сквозь стиснутые зубы она всхлипывала, не отводя глаз от Лилен – а та наблюдала за ней, как наблюдают за умирающими зверьками жестокие дети. - Ты не заставишь меня!.. Этого не случится, никогда!.. – выкрикнула она, когда женщина приблизилась к ней почти вплотную, буквально любуясь страхом залески и ее отчаянием. Ива помнила: она успела рассказать Аллэи о Махаравье, о своем предчувствие, что ее сон может быть долгим, о своих страхах, что происходит что-то не то… Аллэи должна была понять ее верно – значит, эльфийки не станут трогать ее тело, значит, все не будет потеряно… Ей так хотелось в это верить. - Уже случилось, - шепнула ей в губы Лилен, приблизив свое лицо к лицу Ивы, а затем с силой толкнула ее в бездну, усиливая удар потоком ветра. Девушка зажмурилась, выдыхая имя Аллэи, вспыхнуло ослепительное сияние – а затем все вокруг затопила тьма. Некоторые части узора сплели себя сами – Асхэ не было до них дела. Зверь исчез во вратах сторон, и теперь она терпеливо ждала, пытаясь отдышаться. Все будет сделано – и он позовет ее для того, чтоб довершить начатое, для того, чтобы провозгласить этот день обещанным. О да, обещанный день… Солнце взошло над Небесным Городом, и над Площадью мира разлился рекой шум. Люди приветствовали новый день, День Восхождения, люди ожидали, когда император выйдет на балкон, объявляя начало нового года, одаривая всех милостью. Ламашту с крыльца своего дома не мог видеть того – да и не хотел особо. Он наслаждался ветром, что гулял в листве, оплетшей его дом, наслаждался тихим покоем утра – на рассвете мир всегда казался замершим, и этого покоя не могли нарушить птичьи трели, крики и возгласы. Его вообще ничто не могло нарушить. Велль думал почему-то о морской глади в утреннем свете, когда косые лучи окрашивают волны тонким сиянием, когда ветер ласкает их пенные гребни с нежностью и ласковой любовью… О пустынных берегах – ему казалось, что на таких берегах всегда кто-то непременно кого-то ждет. Быть может, и его тоже ждали. Послышался шорох чьих-то шагов. Ламашту отвлекся от плавного течения собственных мыслей: к нему, вскинув подбородок, шагал человек, не сводя с него пристального взгляда темных глаз. Через плечо на шелк алого балахона с черной широкой полосой вдоль ворота была переброшена смоляная коса, перехваченная костяными и золотыми кольцами по всей длине. Резкие черты смуглого лица словно из кремня были вытесаны. Мужчина подошел к нему ближе и остановился, глядя на Ламашту с надменной улыбкой. - Светлого утра, Годред, - поприветствовал его велль, отмечая про себя отсутствие удивления. Откуда-то он знал, кто придет к нему нынешним утром, - Чем обязан? - Есть одно дело, которое мне нужно сделать, - произнес мужчина, недобро усмехаясь. У него был долгий, тягучий акцент, словно бы слова он нарочно растягивал. На груди его в золотой оправе поблескивал граненый агат размером с голубиное яйцо. Он повел смуглой рукой в сторону, словно выводя в воздухе причудливый узор, и пространство под его рукой засияло, расходясь в стороны. Свет этот, слишком резкий и яркий, на одну секунду ослепил Ламашту, а затем вновь исчез. Велль не двигался – он смотрел на создание, что стояло рядом с Годредом. Он помнил это существо. Зверь, больше всего на свете напоминавший волка, свитого из тумана и чернильной мглы, смотрел на него глазами, поглотившими призрачный лунный свет. Он был высок – макушка его доставала до локтя Служителя, лапы были длинны и тонки, как и он сам. Ламашту помнил его, помнил совершенно точно – и впервые за сотни лет испытал истинный страх. - Моя госпожа желает получить людей, что будут верны ей. Ты мешаешь ей, перворожденный, - негромко, как бы между делом заметил Годред. Он не двигался, однако Ламашту чувствовал страх человека – даже он боялся Проклятой; велль знал, что зверь когда-то был женщиной, хоть и не сумел бы объяснить, откуда у него это знание. - Твоя госпожа, Годред – всего лишь игра твоего бедного разума, - спокойно ответил ему Ламашту, даже не глядя, как существо на мягких лапах идет к нему, крадучись, и в его серебряных глазах – ничего нет, - Ты уступил собственному безумию, ты готов предать своего императора и все, чему служил? Опомнись. Ему нужно было оттянуть время – он должен был вспомнить, как удержать Таалдар на тот случай, если его самого не станет. Должен был быть способ… Должен был! - Я служу своей госпоже, - ощерился мужчина, сделав шаг к нему. Со стороны Площади мира слышалось далекое эхо ликующих голосов, - Как и все, кто посвятил себя белому источнику. Так должно быть. И ты, тварь, не станешь на пути истинной воли Светлого – я не позволю тебе. И пускай я не смогу убить тебя сам – есть тот, кто сумеет это сделать. Все верно – железо не могло убить его, как не мог убить его ни один из смертных, ни один из духов. Только другой велль – а в жилах зверя текла кровь веллей. Потому-то Годред и сумел провести его сюда: для него барьера Таалдар не существовало. Ламашту вышел вперед: он должен был одолеть зверя – иначе Таалдар падет. Сколько он ни бился, а вспомнить все не удавалось. Память его, ломкое крошево цветного стекла, не подчинялась ему. Нужно было попытаться ради этих людей, ради того, во имя чего он покинул свой дом и позволил своему народу забрать у себя все, ради Элана… Хотя бы ради этого мальчика. Он ведь говорил ему, предупреждал его. Но Ламашту не мог уйти. - На пределе зимы вершится мир, - судорожно облизнув губы, прошептал Годред. Глаза его лихорадочно блестели. Велль больше не смотрел на него – все его внимание обратилось к зверю, что был уже в шаге от него, - Да настанет этот день. На пределе зимы и впрямь вершился мир. Он попытался окружить себя потоком Таалдар так плотно, насколько вообще мог, и бросившееся на него существо утробно зарычало, встопорщив черную шерсть на загривке. В серебре его радужек Ламашту теперь мог различить маковые росинки зрачков. Велль направил поток к зверю, и тот отскочил в сторону неуловимым движением, оказавшись за его спиной так быстро, что он едва успел опомниться. Существо направляло иные потоки – темные, они рушили Таалдар так, как огонь пожирает сухой лист. Мир вокруг завертелся волчком – нелепой игрушкой человеческих детей, а затем зверь ринулся вперед, сметая все щиты Ламашту, всю его защиту, и ни один удар велля не достиг цели. С удивлением он ощутил боль, ужасную боль, сжигающую все вокруг, с удивлением вдруг вспомнил все – и дом, и вереницу синих огней, и нареченную свою… Он так давно не чувствовал боли, он не помнил, что это, не знал. Глаза застилал свет, и где-то далеко шум голосов слился в шелест морских волн у пустынного берега, на котором кто-то его ждал. Асхэ ощутила это рывком, зовом, отголоском победного клича, что эхом раскатился в ее груди. Расхохотавшись, женщина одним усилием воли расширила плетение своего кружева, набрасывая его на себя и становясь его частью. Она всегда была его частью… Не обращая внимания ни на оклики друзей, ни на мешающийся в ногах балахон, Элан бежал по мраморной лестнице к балкону. Он не успел прийти к Веллю, и тревога за друга росла в груди с каждой секундой все сильнее – но всего лишь какой-то час назад Служитель Флард разбудил его, с волнением сообщив, что ему, Элану, выпала честь быть в процессии императора на балконе и держать за его спиной чашу с вином. Эту чашу император поднимет во славу Светлого, во славу солнца, что восходит каждое утро и дарует миру благословение, и подавать ее считалось величайшей честью. Не слушая никаких возражений, Флард повел его на молитву, сам провел ритуал, а затем мальчика облачили в алые торжественные одежды, заплели косу, украсив ее кольцами из чистого золота, и наказали скорее бежать на балкон – церемония должна была начаться с минуты на минуты. Элан торопился, терзаясь о том, что с Веллем могло произойти в это время. Он во что бы то ни стало должен был увести друга сегодня, даже если тот совсем упрется! День Восхождения был длинным, и юный служитель надеялся лишь на то, что загадочный убийца не выберет рассвет временем, подходящим для своего темного замысла. - Ох, Велль, ну что же ты такой упрямый… - пробормотал Элан себе под нос, едва не споткнувшись о ступеньку. Впрочем, сейчас нужно было оставить эти мысли: он выскочил на мраморную площадку, от которой в отдельную комнату императора вел маленький коридор. Бронзовые литые двери в комнатку были распахнуты настежь, шестеро мужчин в начищенных латах стерегли вход, сквозь открытые двери балкона с улицы долетал шум голосов – а в самой комнате слуги, склонив головы, завязывали алый кушак на песочном одеянии императора. Элан вдруг разом оробел. Среди присутствующих в комнате был и Флард – завидев мальчика, он многозначительно кашлянул, жестом призывая того войти. Маленький служитель шагнул внутрь, стараясь не смотреть на наследника Светлого – императора почитали им. Он вспомнил, что намеревался поговорить с ним – и, быть может, после окончания церемонии ему представится такой шанс… Он расскажет ему обо всем, что сумел узнать, и расскажет о Велле – раз император приходил к нему, он, быть может, сумеет его защитить… Флард, подойдя к нему, хлопнул его по спине – то ли ободряя, то ли заставляя выпрямиться и не сутулить плечи, а затем втиснул в его руки золотой кубок, наполненный вином. Элан бестолково взглянул на священный предмет: ладони его дрожали, и вино в кубке омывало гладкие бока внутри чаши. Он не понимал, почему сейчас ему было так страшно. Флард метнулся в сторону, когда кто-то подошел к Элану. Подняв голову, мальчик вздрогнул и согнулся в поклоне, едва не расплескав вино. Мягкий смешок заставил его навострить уши. - Выпрямись, сын мой, - негромко проговорил император. Элан боязливо приподнял голову, взглянув на него: благородные, жесткие черты лица наследника Светлого были чуть смягчены спокойной улыбкой, - Нынче большой день. Ты выглядишь встревоженным – но не беспокойся: честь выпадает лишь тем, кто ее достоин. - Да, император, - просипел Элан, а затем, повинуясь внезапному порыву, отчаянно и горячо заговорил, - Отец мой, будь благословен Светлым – и прости меня за дерзость! Могу ли я… - он запнулся, сглотнул. Император смотрел на него спокойно и участливо, и Элан почти шепотом продолжил, - Могу ли я после церемонии обратиться к тебе? Где-то рядом Флард сдавленно застонал, но император не обратил на то никакого внимания: - Конечно, сын мой. Сможешь задать любые вопросы – обещаю, что отвечу на них. Сейчас же – идем: солнце восходит над нашим городом. Пора. У Элана от сердца отлегло. Однако ноги по-прежнему ощущались ватными, негнущимися, когда он шел за императором, разглядывая песочный шелк его балахона, щедро усеянный алыми гранатами и рубинами. Они вновь напомнили ему брызги крови, и почему-то голова закружилась, а перед глазами потемнело. Боковым зрением он видел ряды стражей с начищенными до блеска копьями – а затем полумрак комнаты остался позади, и лицо его омыл свежий ветер утра. Толпа внизу зашумела так, что Элан едва ли не оглох. Он увидел, как император, подойдя к краю круглого балкона, раскинул руки в стороны – широкие рукава с россыпью красных камней взметнулись, блеснув алым. Алым, как вино в золотой чаше. Алым, как кровь. Кровь. Элан замер в двух шагах позади императора, выпрямившись и заставив себя смотреть вперед. Его мутило, трясло, он не понимал, что с ним происходит. Велль. В голове все плыло, и слова императора долетали до него словно сквозь толстый слой ваты. Кровь. Свет разгорающегося солнца отражался в округлых боках крохотных драгоценных камней, переливался в них. - …и замыкается круг, и солнце вновь восходит на небо, и зима отступает, ибо в День Восхождения жизнь торжествует, и мир просыпается от сна. И обещанный день настает… - И обещанный день настает! – Раздался вдруг чей-то шепот совсем рядом. А дальше… Из воздуха прямо перед ним соткалась мгла, обретая контуры и очертания, свиваясь потоками, что оплетали друг друга, словно нити – или змеи. Эти потоки разошлись во все стороны, ринулись в небо, ныряя в синь и обращая ее тьмой, что вдруг опрокинулась на город. Словно в тумане, Элан видел, как прямо перед ним возникает чей-то силуэт, хрупкий и тонкий, женский, полупрозрачный, и что-то блестит в его руках. Сквозь мглистую завесу тусклое солнце все же просачивалось, и он увидел, как неведомое существо заносит для удара руку… Мальчик закричал, сделал шаг вперед, выронив кубок с вином, а в следующий миг призрачное создание вонзило клинок в спину императора, который даже не успел обернуться – и исчезло. Мгла развеялась сразу же – остался лишь холодный ветер и алое солнце, что пряталось в разрывах серых туч, трусивших крупными хлопьями снега. На песочном шелке одеяния императора расцветал алый цветок, сердцевиной которого была темная рукоять из черненого серебра, венчанная алым камнем. Ноги мужчины подогнулись, и он упал на белый мрамор. Рядом с ним темным пятном багровело пролитое вино. - Убийца!.. – надломленным голосом закричал кто-то в толпе, люди подхватили крик, и ветер вознес скорбный вой до самого неба. А затем мощный удар вышиб из груди Элана весь дух, и мальчик упал, успев ощутить лишь то, как холоден мрамор – и снег, что за секунду до того коснулся его щеки. Асхэ тяжело дышала, давясь хриплым смехом. Вышло ладно, вышло хорошо – даже прекрасно! Зверь тоже возвратился, он со свистом втягивал носом воздух, но был невредим. Впрочем, даже если бы с ним что-то и случилось, Асхэ не стала бы о том беспокоиться: тварь не была ее заботой. Надо было признать: на этот раз она и впрямь оказалась полезной – без нее она не сумела бы проникнуть в защищенный барьером велля город. Как только перворожденное создание погибло, этот путь открылся ей, и ставленник Светлого на земле отошел в чертоги Светлого – и теперь ее Королева сумеет плести Свое собственное кружево, белое кружево на сердцах этих людей, что отныне будут принадлежать Ей. Годред тоже был из них, и Асхэ считала его редкостным глупцом – однако ее Королева сама выбирала тех, кого одарить милостью Своей. Возможно, выбор пал на него лишь потому, что разум его был слаб, и Таалдар велля не сумел защитить его раньше… Возможно, Синеокая просто не сумела дотянуться до прочих… Асхэ потянулась, довольная, словно кошка. В любом случае, вопрос был решен: теперь власть ее Королевы касалась всех их, всего Небесного Города, и все шло согласно узору. Оставалось еще одно дело – самое последнее дело. Вдохнув поглубже, женщина вновь нырнула в собственное плетение – теперь лишь мыслью, а не всей сутью своей. Мысли было вполне достаточно. Домом ее были пустые холмы – раньше здесь пела жизнь, смеялись дети… Она любила детей – крохотных созданий с тонущими в глазах искрами света, а потому тосковала по ним так сильно, так остро. Анвэ-лин'этнэ – так ее звали иногда; еще звали хозяйкой Занавеси – места, где мир изламывался, где полотно стремилось заполнить пустоту, рожденную сильной волей; еще ее звали Туманной Сказительницей – и это имя она любила больше всего: под ликом Туманной Сказительницы она приходила к детям, пела им колыбельные, чтобы сны их были сотканы из звездной кудели, прогоняла прочь от них кошмары. И просыпались они чистыми, искристыми и звонкими, а она любовалась ими, чувствуя, как где-то в мире бьются их живые, светлые сердца, как звенят хрустальные колокольчики их голосов. Это было хорошо. Это было славно. Над ее пустыми холмами поднималось солнце – рябиновая ягода во льдах. Анвэ-лин'этнэ смотрела, как поднимается оно все выше и выше, когда вдруг ощутила нечто, что надеялась позабыть однажды: ту самую волю, что породила здешний ее дом, ту самую несгибаемую, жесткую и злую волю, которой она противиться не могла. Эта воля стягивала ее, пеленала в кокон, из которого она не сумела бы вырваться… Спой свои колыбельные песни – тем, кого я укажу. Ты пойдешь на восток, моя милая, ты споешь самую долгую свою песнь – чтобы сон детей был крепок и долог, бесконечно долог. Ты ведь любишь детей? Если бы Анвэ-лин'этнэ могла плакать – она зарыдала бы горькими слезами, которыми можно было бы омыть весь мир. Не того она желала, не того хотела… Вот только пустые холмы мгновенно растворились, растаяли, на смену им пришли другие, поросшие густыми травами, а в ее бесплотной груди уже зарождалась песня – тягучая, долгая, как ей и повелела чудовищная женщина, создавшая ее. Это была песнь тонкого инея, мягкого пушистого снега, что укрывал землю, песнь белой ласковости и нежности, песнь глубокого сна под синими льдами. Анвэ-лин'этнэ знала: в этом краю таких песен не знали, и от того было вдвойне горько. Голос ее вплетался в сны – в один, другой, третий, словно в кружево. Голос ее искал золотые искорки детских снов, проникал в них тихой мягкой нотой, обволакивал их, баюкал. Она, бесплотная, шагала в пространстве над гребнями этих холмов, и следом за ней шла вьюга, укрывая собой пестрые цветы и мягкие перышки ковылей. Анвэ-лин'этнэ понимала, что вьюга боялась теплого смеха здешних детей и их мягких ладошек – и потому ее создательнице потребовалась такая песня, которая надолго сумеет усыпить их, чтоб зима пришла и в этот край. И она пела, ощущая, как бесплотное ее сердце рвется на части от боли, равной которой не было, ненавидя собственную покорность и безвольность. Она была всего лишь нитью в ее злых руках. Всего лишь частью злого ее плетения. Всего лишь… Над Аларисом впервые за тысячи лет правила ветрами метель. Она пришла с гор, свирепая и жестокая, мороз сковал мягкую теплую землю, что давным-давно позабыла его ледяные прикосновения. Рассвет утонул за серыми тучами, что несли лишь холод и снега. В домах спали дети – колыбельная песнь Анвэ-лин'этнэ надежно держала их во сне, баяла им о сказках волшебной зимы, о чудесах и узорах на глади замерзших рек. Детям нравились эти чудеса. Дети не хотели просыпаться. Сердца их бились тихо-тихо, золотые искорки снов оплело белое кружево – и земли Алариса тоже оплетало белое кружево, и снег заметал весь мир.