Дикая охота. Предел зимы

Тишину нарушал только звук камня, царапающего камень. За все это время Меред бесконечно устала от этого острого, резкого, какого-то болезненного колкого скрежета, однако требовать, чтоб Таш прекратила, не могла и не хотела. Немая ведунья по-прежнему была с ней в келье, став еще более отрешенной, чем раньше. Раны на ее стертых руках уже и вовсе не заживали, содранная кожа постоянно кровоточила. - Таш, - негромко позвала девушка – уже скорее по привычке, чем ради попытки получить хоть какой-то отклик. Она сидела на своей узкой жесткой койке, подтянув колени к груди и стараясь унять зябкую дрожь. Сердце сквозь отсыревшую ткань рубахи грело крохотное тряпичное тельце куколки, сшитой руками Ашвари. Таш, забившаяся в свой угол, вскинула голову, замерев на миг, и уставилась на нее круглыми глазами – настороженная, диковатая. Больше всего на свете она напоминала полуприрученную волчицу, загнанную в клетку – диво, как еще шерсть на загривке не топорщила. - Таш, не бойся меня, - устало проговорила Меред, внимательно разглядывая женщину и не двигаясь, - Я не враг тебе, и дурного не сделаю. И я верю Ашвари. Все получится. Только и ты мне верь, не гляди, словно я – зверь какой. Ведунья лишь склонила голову, опуская острый подбородок к груди и глядя теперь совсем уж исподлобья. Она тоже не шевелилась, будто бы в любой момент готовая броситься прочь, однако что-то незримо изменилось в женщине. Теперь Таш словно оценивала ее, сомневаясь, как вести себя с Птицей. Затем она вдруг буквально стекла с жесткой своей лежанки – не человек, а водный поток – поднялась на ноги и несмело подошла к Меред, двигаясь боком, осторожно и медленно. Птица молча наблюдала за ней, ощущая, как внутри поднимается отчаянье. В темноте и в безумии, Хартанэ – мы в темноте и безумии. Где уж тут надеяться на хоть какое утешение, где тут верить… Что же, Ты совсем отвернулась от меня? Чем я прогневила Тебя, Шестикрылая, чем заслужила эту пытку? Она не боялась Таш, нет – отчаяние ее имело совсем другие причины. Всякий раз Меред ощущала их бессилие, и это давило каменной плитой на ее плечи. Таш поверила ей, когда Птица рассказала ей о диалоге с Ашвари, но дни шли, а храмовники все не собирали их вместе. Каждого скомороха по-прежнему водили на беседу, и Таш после подобных бесед возвращалась все более изможденная и замкнутая. В келье их вновь было трое – к ним подселили Ками, женщину средних лет, уроженку Тиннереда. Она расположилась на своей койке и бездумно расчесывала пальцами прядь льняных светлых волос, то заплетая ее в косу, то вновь распутывая. К ней Таш относилась с большим доверием – во всяком случае, изредка они общались жестами, и Ками рассказывала Меред, что думала ведунья по тому или другому поводу. Сейчас Птица ощущала взгляд женщины, однако все ее внимание было приковано к подошедшей поближе Таш. Замелькали ее ладони в быстром, резком танце – так же мгновенно и остановились. Немая колдунья опустила руки вдоль тела, и движение получилось совсем безвольным. Меред беспомощно обернулась на Ками. - Она спрашивает, почему мы по-прежнему тут? – пояснила светловолосая женщина, чуть помедлив. Единственной, кто по-настоящему хорошо знал язык жестов, в компании скоморохов была Туава, и в полумраке кельи Ками приходилось напрягать зрение, чтобы уследить за ладонями Таш, - И говорит, что Ашвари может ошибаться. Вдруг все наши старания окажутся бессмысленными? Меред не была уверенна в том, что последний вопрос задала Таш – Ками тоже теперь смотрела на нее, пытливо, с невысказанной мольбой и горечью. Ей хотелось услышать, что все получится, ей это было необходимо – и Птица, упрямо нагнув голову, уверенно заявила: - Все получится. Мы должны быть вместе, в одном зале – тогда потоки силы смогут отражаться друг от друга. Нужно быть стойкими и ждать, когда представится подходящий случай. Как только нас соберут вместе, Таш, мы попробуем. Обязательно, непременно. Она говорила тихо, чтобы никто за пределами кельи не смог расслышать ее слова. Коридор нынче пустовал – там царила лишь темнота, где-то вдалеке ее прорезали узкие полосы серого света, льющегося из зарешеченных окон под потолком. Вновь руки Таш задвигались – Меред тоже наблюдала за тем, как пальцы ее размыкаются, как выворачивает она кисти, складывая ладони в знаки, символы… Ками монотонно проговорила: - А если нет? Что делать тогда? Этот вопрос занимал их всех, и Меред честно не знала, что на него ответить. Она не видела никаких вариантов – казалось, что капкан надежно заперт, и что выхода из этой западни нет. Что будет после – этот вопрос в голове так прочно сплелся со словом если, что Меред уже и не могла отделить их, разомкнуть, как размыкают цепь… - Нужно ждать, - упрямо отвечала Птица, стараясь вложить в слова все силы, которые только у нее остались. Они должны были продержаться, они должны были сохранить собственную веру, удержать ее… - Я верю Ашвари. Мы все сумеем, обязательно. Еще некоторое время немая пристально разглядывала ее, а затем вдруг кивнула и, что было совсем уж странно и непривычно, робко улыбнулась Меред. Девушка тоже улыбнулась ей в ответ, надеясь втайне, что улыбка получилась хоть сколько-то ободряющей, и Таш, еще раз кивнув, развернулась и побрела к своей лежанке. Забравшись на жесткую койку с ногами, ведунья повернулась к ним с Ками спиной и вновь принялась царапать сколом каменную стену. Ни Меред, ни вторая женщина даже не пытались остановить ее: это не озвучивалось, однако им хотелось верить, что Таш сумеет процарапать выход, какой бы нелепой та вера ни была. Иногда Птица даже ругала себя за это – сама, мол, твердит себе о том, что это безрассудно, но при том надеется на что-то… Они редко говорили – чаще Меред была предоставлена самой себе и собственным мыслям. В основном – смурным и безрадостным, потому что иных в этой полутьме и не возникало. Зато теперь она видела сны, в которых не было этого голодного и холодного мрака, вползающего под кожу. Сны ее обретали плоть отныне, сны были наполнены воздухом и простором, волнами света, безбрежной далью – они были единственным спасением и щитом. Ашвари каждый раз встречала ее на обрыве у моря, где зной был сладок и густ, и они подолгу сидели там – или же Меред уводила ведунью на север, к скалам подо мхом, к сказкам брусничных гроздьев. Во снах они могли подолгу говорить – и так же долго молчать. Синие-синие глаза ведьмы были глубже океана, и Чайка, просыпаясь, чувствовала, как тоска захлестывает ее волной, когда возможность видеть девушку хоть так таяла туманом в ладонях. Меред слушала ее смех, глядела на нее и держала ее руку в своей – ощущение было почти настоящим, почти реальным… Птица и сама не знала, как получилось так, что совсем скоро Ашвари узнала имя, которым ее нарекли после Второго посвящения – Меред рассказала о том сама, с улыбкой и легким сердцем. С ведьмой было просто говорить обо всем на свете – так, словно они знали друг друга всю жизнь. Порой даже с Атеа бывало сложнее, когда та находилось в дурном – либо же наоборот, хорошем – расположении духа. Ашвари была совсем иной: звонкой, словно проснувшаяся речка, озорной, будто молодая проказливая девчонка – и в то же время такой древней, спокойной и тихой. Во снах вечность в ее глазах становилась безмерно глубокой – Меред ловила себя на мысли, что все чаще сравнивает эту женщину с океаном, бескрайним простором. И ни единого барьера в ней не было – Птица не могла найти какой-либо преграды, что стояла бы перед Ашвари. Южанка смеялась, подставляя ладони степному горячему ветру, а Меред любовалась ею и тем, насколько та была необыкновенна в своей свободе. И с каждым новым спасительным сном, когда мгла оставалась позади, а вокруг на тысячи верст расстилались просторы и поросшие травами холмы, Птица понимала, что желает лишь одного: быть с ведьмой не только во сне – но и в яви. Всегда. Ты сама себе клялась, что никогда сердце твое не полюбит больше, говорила себе Меред, прикрыв глаза и едва заметно улыбаясь. Спиной она ощущала холодный сырой камень, шорох дыхания Ками сплетался со скрежетом из-под рук Таш. Холод вполз в кости, выстудил их, и ощущение это пропадало лишь во сне – и становилось далеким, когда она брала в ладони крохотную куколку в синем легком платьице. Как сейчас, например. Говорила, что лишь одна женщина до скончания веков в нем пребудет. А она тогда смеялась и говорила, что придет еще и ко мне то, о чем прошу. Молю Тебя, Хартанэ, пускай у моего лебеденка все будет хорошо – мне еще нужно рассказать ей о том, что тогда она была права, хоть я и не хотела признавать того. Когда сил держаться прямо на беседах с храмовником не оставалось, Меред переставала слушать его, хоть и голос мужчины переплетался с непрекращающимся звоном и ядом вливался в уши неумолимо. Не глядя на него, она представляла себе, как однажды вновь встретит подругу – та уже станет королевой, конечно – и познакомит ее с Ашвари. Правда, наверняка нужно будет сразу же сказать Атеа, чтоб даже не думала стрелять глазками и мурлыкать – зная характер Лебедя, Меред почти не сомневалась в том, что так будет. Она воображала себе самые яркие, самые волшебные и добрые картины, что только могла представить, и надеялась лишь на то, что это поможет ей справиться и окажется тем последним приютом, где она еще может спастись. С другой стороны, слишком часто теперь этим последним приютом был для нее тонкий мир снов и собственных фантазий. И Меред знала: если слишком далеко зайти, можно было потерять рассудок и связь с реальностью. Поговаривали, что с юродивыми так и происходило. Ей очень хотелось верить, что она не переступила ту тонкую черту, за которой начиналось безумие. Птица прикрыла глаза, отстраненно думая о том, что колючий шорох, с каким камень царапал камень, складывается в странный ритм, мерный и четкий, словно музыка без нот и иных звуков. Над вызолоченной летом долиной собиралась гроза. Небо потемнело, отяжелело, подвижное и живое, налилось почти чернильной мглой, в глубинах которой что-то грохотало, и раскатистое рычание прокатывалось по седым гребням туч. Где-то за спиной шелестели волны – тревожно перешептывались, бросались на скалы, разбиваясь в мелкую соленую пыль. Воздух был прозрачен, сладок, тяжел. Вдвоем с Ашвари они замерли где-то на границе между двух состояний мира – под ногами золотились травы, почти что сияющие солнечным светом, а над головою небо должно было вот-вот разверзнуться. Оно почти опрокидывалось на них. - Смотри, - прошептала Ашвари, глядя вверх – в синих глазах отражалось беспокойное облачное море, в глубинах которого вспыхивали молнии. - Шторм будет, - Меред чувствовала, как затихает постепенно все вокруг, как скручивается в тугую спираль время, стягивается в одну точку тишины, чтоб в следующую секунду родился хаос, что выплеснется через край, первозданный и чистый. Птица аккуратно взяла Ашвари за руку, - Уж не знаю, как здесь все происходит – да только нужно укрыться где-то… Но ведьма и с места не сдвинулась. Запрокинув голову, она смотрела в сердце грозы, и на лице ее застыло выражение восторга и ожидания. Во всей ее позе, в том, как она держала голову, вскинув подбородок, в упрямой жесткости ладони под пальцами Меред – во всем было этом напряженное ожидание. - Добрый знак, моя небесная, - Ашвари скосила на нее взгляд, улыбнувшись краешком красивых губ. Меред вздрогнула – столько нежности было в словах южанки. Та отвернулась, подставляя лицо первым каплям дождя, прохладным и крупным, словно ягоды дикого винограда – только тоньше, прозрачнее… Далеко пророкотал гром, теперь он приближался к ним, накатывая волной, что настигала замешкавшиеся барашки облаков, подхватывала их и швыряла прямиком в свинцовую мглу, где они растворялись, потерянные и крохотные на фоне бушующей стихии. Дождь целовал ее щеки и скулы, скатывался за ворот рубахи, оседал на волосах, из-за чего пряди вымокли мгновенно и облепили лоб, но Меред не сдвинулась. Вдвоем они смотрели, как разыгрывается шторм, а на краю мира за океан катилось солнце – червленая монетка меж пальцев невидимого скомороха, что так легко и ловко жонглировал ею… Гроза гремела над тихой степью. Добрый знак. Кто-то тряхнул ее за плечо, и Меред очнулась, с трудом соображая, что происходит. Она по-прежнему сидела на своей жесткой койке, все ее тело ощущалось избитым и больным, а ладонь все так же сильно и вместе с тем бережно сжимала крохотную куколку. Над ней нависла Ками – тусклый свет едва-едва струился сквозь светлые пряди ее волос, а ищущий взгляд женщины был тревожен. - Просыпайся, - зашептала она, увидев, что Меред открыла глаза, - Кто-то идет... Птица и сама уже слышала шорох чьих-то шагов, приглушенный шершавым камнем и эхом. Таш прекратила скрести стену, замерла, таращась в бледную темноту за толстой решеткой. Меред поднялась, становясь рядом с Ками и настороженно глядя туда же. Через несколько мгновений брат Ласар, в белом своем балахоне напоминавший марево, показался за стальными прутьями. Спрятанные в рукава руки выскользнули из-под ткани, звякнули ключи, нанизанные на металлическое кольцо. - Храм желает знать, уверовали ли вы в Светлого, - бесцветным тоном молвил Ласар, переводя взгляд с одной женщины на другую. Ни одна из них и слова не проронила. Храмовник без тени какой-либо эмоции на лице отпер замок, и решетка с противным скрипом распахнулась. Меред тут же оказалась в невидимых тисках – воздух сгустился вокруг нее, став прочнее самой надежной стали, сжал ее, опутав тело. Ласар продолжил, - Коли и нет – Светлый долготерпелив. Возможно, после проповеди кто-то и решит отдать себя истинному, единственно верному богу. Птица ощутила, как в спину ее толкает невидимая рука, и поняла вдруг, что если бы не воздушные тиски, ноги ее подкосились бы. Когда Ласар отвернулся, девушка бросила быстрый взгляд на Ками – глаза той блестели, и она нервно облизывала языком пересохшие губы. Это ли их шанс – тот, которого они так ждали? Это ли та единственная возможность, которая может стать их спасением? Ноги сами несли их троих к выходу, в недра мрачного коридора, и в глазах Таш читался тот же самый вопрос. Меред решительно стиснула зубы, шагая следом за храмовником: обычно когда из кельи забирали всех, следовала проповедь – их собирали всех вместе, ломали в надежде, что кто-то из ослабших не выдержит наконец и на глазах других сдастся. Чайка не знала, будет ли так на этот раз – однако если скоморохов действительно ведут в общий зал… Этого ждала Ашвари – подспудно ждала и сама Меред, и каждый из них, и сейчас что-то в груди девушки дрожало, словно туго натянутая струна. Впереди маячил еще один балахон, ниспадающий до самой земли, слышалось шарканье шагов – на расстоянии от них позади тоже кто-то шел, но Меред не могла и головы повернуть, чтоб поглядеть, кто там. Скоморохов заточили в кельи, между которыми были пустующие камеры – видимо, чтоб не могли дозваться друг до друга незаметно, а потому Птица и не знала, кто находился поблизости. Впрочем, прямо сейчас это не имело никакого значения. Ласар привел женщин в нижний зал – просторное помещение с отсыревшими стенами, жесткими каменными лавками, на которых по обыкновению восседали храмовники, полуистлевшими гобеленами, проеденными временем и молью. Здесь тоже не было окон – лишь узкие решетки под самым потолком, и за ними бродили сумерки. Зал освещали факелы в проржавевших гнездах, привинченных к грубым колоннам. У дальней стены на невысоком возвышении уже устроились люди в белых балахонах – их было не так-то и много, всего человек пятнадцать. Меред знала: в монастыре их куда больше, и часть еще явится, часть так и останется где-то в недрах холодных коридоров, а часть и вовсе не придет нынче – те рыскали в холмах, разыскивая других ведунов. Храмовники, находившиеся в замке, поддерживали барьер, и Птица гадала, каким образом это происходило, и удастся ли разбить ту стену, что отделяла их от источника. Что отделяла ее саму от Хартанэ... Это как смотреть через толстое-толстое стекло, в которое мастер запер молнии – прикоснись к поверхности, и обожжет. Смотреть – и не иметь возможности дотянуться. Богиня, как же я тоскую… Меред слишком привыкла ощущать в самой себе зернышко Ее Дара, и без него все казалось бессмысленным. Будто бы в один момент все у нее отняли, и то самое ощущение присутствия, дороже которого у нее доселе ничего не было, пропало навсегда – и не было больше нежности, не было чувства причастности к чему-то огромному, ласковому, бесконечно светлому и святому. Не было больше того трепетного единения с золотым миром, в котором существовало все одновременно, в котором Хартанэ творила свой танец. Если бы не Ашвари, я бы уже давно сдалась. Украдкой Птица поглядывала на людей, которых вводили в зал небольшими группами, стиснутых воздухом, затравленно озирающихся по сторонам. Они узнавали друг друга – конечно, узнавали, и Чайка видела все тот же немой вопрос, что терзал и ее саму. Туава, исхудавшая и побледневшая, обеспокоенно глядела прямо на нее, и Меред чуть заметно кивнула ей: жена Трисса знала о плане Ашвари с самого начала. Здесь были и Агата с Фринаном, и Нерисс, и Гейл, и Нэлен, и братья Истан и Мирд, и Лериам… Таш и Ками остановились рядом с ней, так же встревожено поглядывая на остальных ведунов. Некоторых Меред не помнила – в монастыре держали и пойманных ранее ребят. Народу в зале становилось все больше, храмовники, приводившие людей, ступали к помосту, и двигались они точно мертвецы в бледных саванах. Один из них вышел вперед - тот самый, что так любил проводить беседы. Птица ощутила, как ненависть разгорается в ее груди и обжигает волной. - Чада! – Мужчина вскинул руки, и в зале воцарилась напряженная тишина: в том не было ни уважения, ни искреннего желания выслушать. Каждый из ведунов ждал чего-то, что могло бы стать знаком. Меред с трудом заставляла себя быть спокойной – на деле Птицу подбрасывало от волнения так, что руки ощутимо дрожали, - Кто из вас отринул мглу в собственном сердце и готов стать на иной путь? Ответом ему стали яростные крики, возгласы и проклятия. Совсем рядом с Меред грязно ругался Фринан, цветисто и горячо, и девушка слышала чей-то дерзкий смех. Им не затыкали ртов – храмовники лишь смотрели на них, ожидая, покуда волна голосов схлынет, затихнет. Птице казалось, что в их взглядах она видит скуку, смешанную с презрением: никто из этих людей не ожидал большего сопротивления. - Многие из вас еще не одумались, - храмовник возвысил голос, обводя взглядом зал. Меред по-прежнему ощущала давление воздуха на собственное тело – она едва могла шевельнуть пальцем. Звон в голове не прекращался ни на секунду, но к нему она уже так привыкла, что могла и вовсе не обращать на него внимания. Девушка чувствовала и взгляды скоморохов, устремленные на возвышение – она могла даже не смотреть на них, чтобы знать: ярость и ненависть они делили поровну на всех, - Однако придет еще время. Время дивным образом вообще расставляет по местам все, и всему есть свой час и срок. И ваше сопротивление истине тоже закончится. Свет – ключ к сердцу, он найдет, как просочиться в ваши души, окрепнет со временем, и вы поймете, что иной дороги нет. Чем раньше поймете – тем скорее искупится ваш грех, который годами каждый из вас волей или неволей взращивал в себе… - мужчина оглядел их, вздергивая подбородок. Его глаза оставались холодны как лед, взгляд – росчерк стали, рассекающий пуховое облако, - Мы терпеливы, как и Господин наш Светлый. Мы способны ждать годами. Великая миссия не может свершиться в одну секунду. - Ваша великая миссия – ложь, как и каждое ваше слово! – Гневно перебила его Нерисс, - Никто из нас не будет сломлен!.. Ее поддержали другие скоморохи, и Меред вместе с ними. Как бы там ни было, пускай игра тянется, пускай у них не появится сомнений или подозрений… Мужчина рассмеялся – снисходительно, так, словно только что выслушал лепет неразумного ребенка. - Разве же мы кого-то ломаем? Те, кто согласился с нами, пришли к Свету добровольно – и идут в нем, - за его спиной храмовники расступились, и Меред увидела у самой стены Беру, жонглера Гредана, юную флейтистку Сайену – и Ашвари. Все в одинаковых серых балахонах, все – глядят в пол. Птица ощутила, как сердце пропустило удар: поза ведьмы тоже ничем не отличалась от поз других скоморохов – такая же надломленная, хрупкая… Ведуны разом затихли, а храмовник, воспользовавшись этим, добавил, - Посмотрите сами. И услышьте их слово – слово, идущее от сердца, искреннее слово. Быть может, на зов тех, кто так долго шел вместе с вами, вы и обернетесь… Одна из храмовниц подтолкнула Ашвари под спину, и Меред ощутила, как напрягаются мышцы: толчок женщины был куда более грубым, чем требовалось. Ведунья шагнула вперед, разглядывая каменный пол так, словно искала в нем что-то, и Птица замерла, жадно вслушиваясь в тишину, повисшую в зале. В этой тишине гулко слышался стук сердца, метались мысли – все они стремились к Ашвари. Спина ее была прямой, черные волосы спадали на узкие плечи, скрытые грубой тканью, шаг – медленный, кроткий, тихий… Давай же. Ведьма так же медленно подняла голову, обводя взглядом ведунов, что смотрели на нее чуть ли не с мольбой, с единственной, невымолвленной просьбой – скажи. Скажи нам, что надежда есть, стань началом того пожара, что должен разгореться в наших сердцах, стань первой каплей ливня, что должен пролиться. Стань искрой – первой среди тысяч. Уста девушки разомкнулись: - Это в каждом из нас есть – что-то живое, что-то искристое, солнечное… радостное, отчаянное и жадное, - она говорила негромко, глядя сквозь всех, и Меред вглядывалась в черты ее лица, что могла называть любимыми, не кривя душой ни в едином слове, ни в едином ощущении. Ведьма была странно спокойна, словно умиротворена, и скоморохи смотрели на нее настороженно, выжидающе. Птица и сама ждала – пока еще она не понимала, о чем говорила Ашвари, - Оно пробуждается в момент рождения – этакое зернышко у самого сердца, мотылек в груди. Оно всегда смотрит на мир глазами ребенка, и так тесно сплетено с ним, с миром этим, что и словами не опишешь. И ему всегда хочется большего: эта искорка тянется ко всему, что может увидеть и ощутить, она заставляет наши сердца биться быстрее, она так остро, так невообразимо жива… - девушка усмехнулась собственным мыслям, изогнув красивые нежные уста и прикрыв ресницы, - И без нее мы, пожалуй, ничего и не стоим. Так, мясо да кости, ворох тряпья да ненужных мыслей… Когда она не звенит в груди, кажется, что все бессмысленно, и дни не несут тепла больше, и в пении птиц нет ничего, кроме опостылевшего шума, и самые близкие люди не могут унять твоей тоски и беспокойности, твоей жажды, которую и сам понять не можешь. Только тычешься слепым котенком в стену и просишь: пожалуйста. Пожалуйста, вернись, возвратись ко мне, дай мне ощутить твое присутствие, позволь мне снова стать… стать чем-то большим, чем просто глупой оболочкой, не наполненной ничем кроме гнетущих мыслей, которые постоянно, постоянно, постоянно кружатся в голове! – Она как-то обессилено опустила руки вдоль тела, хоть взгляд ее был прям и остр, словно лезвие клинка. Меред смотрела на нее, зная откуда-то – так идут на казнь те, кто готов до конца бороться. В этом был отчаянный крик – и такая же отчаянная, ничем не сокрытая красота. Голос ведьмы снова надломился, - И не находишь. Мы не находим там, у сердца, ничего, что отзывалось бы на наш крик о помощи. Раз за разом натыкаемся на эту стену, на пустоту, на стылое и холодное чувство потери, отделенности. Будто самое дорогое, что у нас было – отняли. Здесь у меня было достаточно времени, чтобы обдумать все это, чтобы взглянуть по-другому, осознать все и по-настоящему понять… Краем глаза Меред увидела, как храмовники одобрительно закивали за спиной девушки – но это не имело значения. Теперь Ашвари стояла еще прямее, если только это было возможно, теперь Меред узнавала ее глаза – в них бушевал первозданный хаос, в них пути созвездий сходились в одну прямую линию, что тянулась от самого дна ее души сквозь темные полыньи ее зрачков – наружу, прямо к ним, застывшим перед ней, слушающим ее, ловящим каждое слово. В сердце этой нити рождались новые звезды в небесном огне, на наковальне богов, и искры катились из-под молота в самые глубины сотен океанов, существующих и ушедших в пески. - Нет никаких границ, что могли бы отделить нас от этого пламени в нас же самих! – Горячо воскликнула девушка, глядя на них горящими глазами, - Нет ни единого барьера, которого мы не смогли бы пробить! Какая разница, что там есть в мире, покуда мы стремимся быть едины с ним, покуда мы открыты ему? Вы сами и есть эта искра, потому что без нее вас самих и вовсе бы не было, и меня бы не было, и ни единого воспоминания не осталось бы в ваших сердцах – которые помнят, как это бывает, которые знают наверняка, что означает это единство! Будьте потоком, что наполнял вас от рождения, будьте сходящей с гор весной, штормом, бурей, за которой наступает весна, будьте же! Рушьте эти стены, что кажутся нерушимыми, бес вас забери, прямо сейчас рушьте – вместе со мной, потому что мы ведь можем, можем!.. Сейчас!.. Лицо ее исказилось в тот же миг, когда одна из женщин в белом дернулась к ней, хватая ее за локоть – дальше Меред не видела. В тот же миг, когда последнее слово сорвалось с губ Ашвари, она потянулась к Дару Хартанэ – и тут же ее ослепило болью. Казалось, что кожу с нее живьем содрали, казалось, будто эта мука нестерпима. Она слышала свой хрип, слышала и другие голоса – наполненные болью крики скоморохов, она хотела отпустить искру, позволить себе сдаться – но не могла, потому что никто из них не сдавался. - Сражайтесь!.. Проклятье, бейте!.. – надрывно крикнула Ашвари откуда-то словно издалека, и Меред, сцепив зубы, звала, тянулась, распахивая сердце, сжатое в грудной клетке, немилосердно колотящееся меж ребер и грозящее прямо в следующий миг взорваться, не выдержать. - Бессмысленный бунт! - В мужском голосе, резком и холодном, звучало торжество. Совсем рядом кто-то плакал навзрыд – Меред не знала, кто; под веками была лишь белая, как снег, боль, цепкая и колючая, страшная… - Это глупо, чада, опомнитесь! Неужели вам хочется страдать из-за лишившейся рассудка женщины, которую уже не спасти? Мы верили, что Светлый дарует ей прощение – что ж, она не захотела выйти на тропу, что Он начертал на картах бытия для детей Своих! Если так – пускай сгорает в агонии своей бессмысленной битвы на ваших глазах, но опомнитесь: не позвольте ей увести вас следом в Чертоги Темной! Она ведет вас к смерти – мы же поведем вас к спасению! Странным образом Меред чувствовала мир вокруг, который превратился в тиски, сжался в крохотную точку, в центре которой была она сама. Она ощущала, как давит на нее белая стена боли, как она стискивает ее со всех сторон – так громадный ледник неумолимо движется, грозя раздавить собой все, что встанет на его пути. С другой стороны она чувствовала собственное сопротивление, собственное горячее сердце, давящее на эту стену так, словно хотело проплавить ее насквозь. До нее донеслось хриплое Не могу больше… - в следующий миг она, приоткрыв глаза, увидела мертвенно-бледную Ками, по щекам которой струились слезы. Сознание уплывало, волны злого, ослепляющего света и темноты накатывали, а следом за ними в уши вливался проклятый звон, от которого тоже становилось больно, так больно, так… Я не выдержу сейчас, Богиня, я больше не могу! Ее била крупная дрожь, все звуки, кроме извечного звона, долетали до нее будто сквозь вату, виски сдавливало огненным обручем, который, казалось, вот-вот должен был смять кости. Меред заставила себя не закрывать глаз – и увидела, что Ашвари стоит на коленях, скалясь в лицо храмовнице, занесшей руку. Девушка продолжала бороться – а меж пальцев женщины зарождалось сияние и перекатывались цепи молний, топорщащиеся небесным инеем. - Ашвари! - крикнула она, не отпуская связи, которая сейчас причиняла невероятную боль. Какая-то часть ее готова была признать – все и впрямь бессмысленно, и зова ее Богиня не слышала… Но колоссальным усилием воли Меред заставила себя выпрямиться и говорить, хотя думала, что умрет в тот же миг, когда первое слово сорвется с губ, - Ашвари говорит правду!.. Боритесь!.. – с руки храмовницы соскользнула молния, вонзаясь прямо в грудь ведьмы, и та изогнулась дугой, безмолвно крича, и Меред ощутила, как по щекам катятся слезы, обжигая кожу. Она не могла сдвинуться с места, не могла сделать ничего – могла лишь говорить, - Каждый из нас, каждый – это тот самый поток, о котором мы так просим небо, богов, да кого угодно! Нет силы большей, чем та, что уже заключена в нас – и в ней все, что было, есть и будет под этим солнцем! Самое прекрасное, что только может быть, самое вечное и светлое – песни рожденных звезд, песни морей, песни парусов и снастей, песни пламени и пустоты, песни величайшей любви! Это самая красивая тайна из все, что существует – мы и есть поток, господи, я и есть Хартанэ, потому что во мне – искра Ее сердца, и каждый из вас – тоже она, и… - ей было так больно, что если бы не держащий ее тело в невидимом капкане воздух, она бы упала. Ашвари, окруженная сиянием, билась, словно пойманная на иглу бабочка – но сражалась, Меред видела это. – И покуда вы живы, это не изменится, и никто не сумеет отнять у вас вас же самих, если вы не позволите того! Будьте, прямо сейчас будьте этим потоком, который сметает все, который и есть жизнь, будьте рассветом после долгой зимы… Дальше она не могла говорить – стало совсем нестерпимо. В груди жгло – туда чья-то неосторожная рука обронила уголек, и теперь меж ребер занимался пожар, злой, голодный, не имеющий ничего общего с тем мягким теплом, что обнимало ее, когда Хартанэ приходила к ней. Меред шла сквозь него, тянулась, держалась из последних сил – она не знала, держится ли кто-то еще, она не стыдилась своих слез, потому что это тоже не имело значения. Все, что было у нее в жизни, все, чем она была – она звала сейчас, прося только об одном: пускай уйдет. Эта стена уйдет, эта боль кончится – забери у меня все, моя Небесная Мать, забери у меня все мои сомнения и всю мою глупость, всю боль и позволь мне вспомнить все. Мое море, тоскливое и зовущее меня по имени песнью чаек и снастей, жемчуг в водорослях под килем, соль и горечь, и свободу, и простор – дай мне быть этой свободой, пеной на камнях, голосом арани. Мою степь – раскаленную под солнцем, всю в перемолотой ветрами бронзовой пыли, дай мне быть этой пылью, дорогой под босыми ногами путника, видящей его же сны. Имена – все имена, на которые я молилась, имена, что я исцеловывала, те, которыми венчала небо… Сначала была точка. Крохотная точка в сердце этого хаоса, заполненного болью до края, солнечная и золотая. Ослепшая и оглохшая Меред не поверила сначала – ей казалось, что там будет ждать ее смерть, как только она дотянется до этого зернышка сквозь огонь. Но иного у нее не было, и терять ей было нечего, и она безмерно и бесконечно устала – ей хотелось спрятаться в тихих руках мира, чтобы тот унял боль и утешил ее, чтобы напоил ключевой водой, смывающей все, уносящей все беды и горести. Она шагнула к этой точке, распахивая саму себя настежь, отбрасывая все, все, все, что было у нее – и тогда точка вдруг стала озером, морем, океаном, безбрежным пространством, на дне которого она вдруг вспомнила, как это – быть живой. Память вернулась, как возвращается волна в морскую зыбь – и как она же возвращается на берег, как возвращается маятник из одной точки пустоты в другую. Где-то за тысячи верст отсюда в крохотном ее доме на взморье синяя витая ракушка с перламутровым боком, врезанная в подоконник, по-прежнему ловила шершавым гребнем поцелуи морского просоленного ветра. Меред откуда-то знала, что она сейчас дремлет и видит сны о мягком бархатном дне и глазах океанских русалок. Где-то в холодных ущельях под снегом дремал вереск, и по весне он расцветет так пышно и буйно, и однажды она, Меред, отвезет свою южную королевну туда, к этим древним тихим скалам, сплетет ей венок – достойный ее, сплетет тысячи песен для нее… И это тоже существовало прямо сейчас, прямо сейчас происходило – она почти видела, как смеется Ашвари в ее объятиях, а в смоли ее волос путаются крохотные бутоны, россыпью драгоценных камней теряясь меж прядей. Где-то творились чудеса, о каких ни один из смертных не слышал, где-то птицы раскрывали крылья, выпадая из теплых гнезд, покидая насиженные места. Они взлетали, учась быть свободными – Меред учила себя точно так же, прямо в эту секунду, невыносимо долгую, пока все в ней стремилось к этому океану мира, пока все свитые в запутанный клубок нити ее путей – нити линий жизни – распрямлялись во всю ту же прямую, что была в глазах Ашвари. Меред вспоминала – и вместе с воспоминаниями к ней вернулось все, что всегда итак в ней было, разве что она о том позабыла. И откуда-то нашлись силы и слова. Меред выпрямилась – она плакала, а воздух вокруг нее постепенно истончался, больше не ощущаясь каменной нерушимой стеной. Пока что она всего-то и могла, что шевелить кончиками пальцев и во все глаза смотреть, как волосы Ашвари стекают с ее плеч на каменный пол, как она смотрит в ответ из-под трепещущих ресниц, и на искаженном мукой лице – тихая улыбка. Храмовница, истязавшая ее, тоже смотрела на Меред, и глаза ее расширились от ужаса и еще чего-то, что девушка понять не могла. Ведунья лежала у ее ног, Меред видела светлую руку, запястье, не скрытое серым груботканым полотном. Приспешники Светлого не двигались, напряженно вглядываясь в лицо Птицы, пока та говорила – о штормах, с которых когда-то начинался мир, о звездах, которые, умирая, порождали жизнь, вплетаясь в кровь живущих, о мире, который держался лишь благодаря сердцам, звучавшим в унисон. О молитвах, которые знал каждый человек – молитвой были имена, молитвой были люди, молитвой было все, что окружало их. И каждый день, прожитый и грядущий, становился ею, и пролитая капля дождя, и буря, после которой стихший ветер ложился наземь, обессиленный и тихий, и она баюкала его на своей груди, как вечно ласковая мать баюкает свое беспокойное дитя, уставшее и сказавшее ей – я не могу больше. Я не могу больше бесноваться, метаться из угла в угол, пытаясь найти свое место и зная, что нет его нигде. А она утешала его, укрывая золотыми руками и говоря – что же ты ищешь, когда все уже есть у тебя и с тобой? Что же тебе еще искать, когда прямо в тебя весь мир вплетен? Вот он, раскрывается лотосом в твоей груди, растекается потоком, который однажды подхватил тебя, выбросил на иной берег – и вот уже ты совсем иной, начинаешь свой разбег. Что же ты еще ищешь, когда ты сам – и есть этот поток? И они просыпались. Они отзывались на ее слово - сердца, которые просили пожара, бури, шторма. Ашвари стала первой искрой, Меред – второй, а дальше одна за другой вспыхивали и остальные. И что слова – пыльная ветошь, ветхая и истлевшая, и что эта ложь, что это… Воздух стал легок, прозрачен, ее руки так свободно касались его, и пространство больше не сдерживало ее, замкнутое темницей вокруг нее, и тело ее наполнилось этой свободой – и потоком, которым она всегда и была. Один за другим люди вокруг нее сбрасывали с себя невидимые оковы, их становилось все больше, и Птица откуда-то знала: ледник остановлен. Его насквозь прожигает зов этих сердец, дробит их ритм, бьющий набатом в унисон, знаменующий новый, долгожданный рассвет. Мелькнул неподалеку сполох пламени, победный крик рассек вдруг звонкую тишь – и все барьеры рассыпались, как рассыпается от неосторожного касания ветра соломенный домик. Это был шторм, это была буря – Меред не знала, как назвать это иначе. Перед глазами завертелся ураган сполохов, бликов, красок. Откуда-то нашлись силы – люди метались, с рук их срывался чистый поток, и они, наполненные им, не стали мешкать и ждать. Храмовники, оцепеневшие от изумления, опомнились лишь тогда, когда освобожденные скоморохи бросились к ним, расплетая узоры энергий и складывая из них новые плетения. Вспыхнули молнии, замерцали вереницы огней, ветер разыгрался в ветхих стенах, поднялась вековая пыль. Меред не смотрела на все это: без Крыльев она едва ли могла помочь в нападении – но Хартанэ по-прежнему защищала ее, и мир весь казался наполненным золотым маревом, словно она оказалась внутри теплого солнечного кокона. В нем она и шла к Ашвари через зал, в котором вдруг разбушевался хаос. Она опустилась рядом с девушкой, лежавшей на земле – теперь до нее дела не было никому. Меред ощущала собственные слезы, все еще оставляющие влажные дорожки на щеках, видела, как дрожат ее руки, когда она бережно приподнимала Ашвари, побледневшую и обмякшую. Прижав ведьму к себе, Меред снова молилась – истово, горячо, так, как всегда это делала, говоря – и в каждое слово вкладывая по капельке все силы, что только у нее были. Вернись ко мне. Вернись ко мне весной, что сходит с гор вместе с первыми ручьями, вернись ко мне перезвоном колокольцев над сонной дорогой, что станет маяком для путника, вернись ко мне свежим ветром, в котором – перезвон птичьих голосов и смех молодых богов. Возвращайся ко мне не видением, что однажды утечет из моих рук, не туманом, не пеплом – вернись ко мне собой, какая ты есть: искристой, солнечной, самой прекрасной на свете, самой дорогой и самой нужной, вернись – потому что тысячи дорог еще лягут под твои ноги, и тысячам звезд еще суждено утонуть в твоих глазах, и у меня есть для тебя тысячи нерассказанных сказок – я поднесу их тебе, коленопреклоненная, потому что в тебе – тоже бог, и тебе я молюсь. Я всегда тебе молилась, разве что имени твоего не знала. Ее ресницы затрепетали – Меред видела, как поднимаются ее веки, а под ними – синь, океанская глубокая синь. Руки ее с силой вцепились в плечи Птицы, она глотнула ртом воздух, а затем взгляд ее обрел ясность, и в радужках разгорался синий огонь. Раздался грохот – такой силы, что Птица едва не оглохла. В спину толкнул воздух, она укрыла собой слабую девушку, оборачиваясь в следующий миг. В одной из внешних стен виднелась дыра, за которой разливалась ночь – в ней рассеивался туман, что когда-то окружал храмовничью обитель, а в зале, окруженная густой, мглистой тенью, стояла Тэарга. Тень потоками расходилась от нее, опутывала храмовников, и эльфийка дралась вместе с ними, яростная, быстрая, словно химера. Меред глазам своим не верила – и притом знала откуда-то, что так будет. Она защищала Ашвари – большего сделать не могла, хоть и ведьма все порывалась вырваться из ее рук, уверяя, что полна сил и может сражаться наравне со всеми. Несколько раз к ним устремлялась белая молния – однако, не долетая нескольких ладоней, она рассеивалась, словно и не было ее никогда. Ашвари смотрела на Птицу странно – словно видела ее впервые, и Меред не понимала, почему. Золотой кокон, окружающий ее и видимый лишь ее глазам, никуда не девался – о таком она никогда доселе не слышала, и такого никогда и никто не видел. Твоя защита, Хартанэ? Так Ты бережешь меня? Энергии, призванные храмовниками, не могли коснуться ее – и Меред знала: стоит ей засомневаться в том, что ее бережет Шестикрылая, золотой щит исчезнет, и тогда они будут уязвимы. Этого она допустить не могла. Факелы погасли – теперь зал освещали лишь направленные потоки сил, и девушка видела, как мечутся тени, как падают люди в белых балахонах, словно подкошенные, на пол, усеянный каменным крошевом. Свет преломлялся в клубах пыли, рассеивался, казался еще более нездешним – если только это было возможно. На земле лежали и скоморохи – Меред видела их, однако еще яснее она видела и другое: храмовники проигрывали. Их оставалось все меньше и меньше, и Птица не сомневалась в том, что все вот-вот кончится. Еще немного – и все кончится. - Ты смогла… - прошептала Ашвари – кажется, сил говорить громче у нее не было. - Мы, - тихо ответила ей Меред, прижимая ее к себе еще крепче, - Мы смогли. Битва шла к исходу. Свежий ветер выметал из разгромленного зала пыль и затхлый запах сырости. Теперь пахло снегом и морозом, колючим холодом, инеем и льдом – а еще миром, и Меред дышала словно первый раз, дышала – и не могла надышаться. Все и впрямь заканчивалось. Все и впрямь…