Кушель.

— Это сирень, — сказала упитанная старушка, сморщенная кожа которой напоминала измятую ткань. — Сейчас её стало куда меньше, чем в годы моей молодости. Старуха подняла руку вверх и обломила тонкую веточку, затем, поднеся её к лицу, блаженно закрыла глаза, вдыхая сладкий аромат. — Самый прекрасный запах, не иначе. — Бааа, — протянула девочка, стоящая рядом, и дёрнула старушку за подол платья. — Чего тебе? — буркнула пожилая женщина. — И хватит называть меня так! Расскажу твоему отцу — ремнём выпорет. Девочка нахмурилась, поджала бледные губы. — Бабуль, пошли домой. Я кушать хочу. Устало вздохнув, старушка наконец наклонилась и взяла внучку за руку. Детская ладонь была привычно холодной. — Ты и так много ешь. Глянь-ка на своё лицо, — криво усмехнувшись, женщина схватилась пальцами за округлые щёки девочки и ущипнула их. — Кто вчера весь хлеб умял, а? Она с неким умилением наблюдала за тем, как бледная кожа внучки налилась румянцем, а вздох, полный возмущения, слетел с её уст.       Кушель была её единственной внучкой, и действительно долгожданной. Когда сын — её обожаемый мальчик — женился во второй раз и выбрал себе в спутницы тощую, как ветка ивы, Агнет, то она сразу поняла: рождение ребёнка будет настоящим чудом. Уж больно таз узкий у этой девицы — аж страшно, вдруг поцарапает костьми своими. Но потом чудо всё-таки случилось: родила. Родила и померла. Но главное — младенец был живым, здоровым. А ещё — вот же божья милость — это была девочка. Чудесная, красивая. Черноволосая, как всякий Аккерман. — Ба?.. — Кушель в очередной раз позвала бабушку. — Пошли, а. И характер был у неё совсем уж аккермановский. Есть чем гордиться. Упрямая, как ослица, твердолобая, гордая не по годам и умная. Бывало так, что скажет эта соплячка что-то этакое, и все сразу переглядываются, смущённо опускают глаза. То тыкнет пальцем в мужчину и строго так скажет: «Дядя, а вы что, не мылись?» То бывало, сядет напротив своего отца, покачает головой и вздохнёт тяжко, будто всё-всё знает. — Хорошо-хорошо, — кивнула старуха, поднимая девочку на руки. Совсем лёгкая, даром что шесть лет. — Сейчас дома я тебя покормлю. Чай попьём… Умою тебя хорошенько, а то посмотри, какие руки грязные… — Бааа, — Кушель уткнулась носом в тёплую шею бабушки. — А? — Я тебя люблю. Женщина невольно рассмеялась и опустила ладонь на чёрные, словно смола, волосы внучки. — Да знаю я, знаю.       Был май, и солнце, похожее на пришпиленную к небосводу монетку, нещадно сияло, предвещая жаркое лето. Горожане вздыхали, недовольно хмурясь, и покрывали головы то шляпами, то тонкими платками. Торговцы, почуяв скорую прибыль, уже выставили на улицы свои столы, а пухлые дамы в причудливых платьях продавали фруктовое мороженое.       Стохес, окружённый лесами, стеной да бурной рекой, всегда был мирным и красивым городом. И жители были, как на подбор, статными и богатыми. Недаром считалось, что если что-то вошло в моду здесь, то скоро станет известным всюду. Да и какие балы давала знать, — выше всяких похвал! Молодой был город. Это чувствовалось в запахах: духи, фрукты и скошенная трава; виделось в лицах горожан: старики чаще уезжали, например, в Трост или Каранес, а вот их дети обожали светскую ауру Стохеса.       Кушель, обхватив морщинистую шею бабушки, смотрела по сторонам. Она напоминала заведённую юлу, что никак не могла прекратить своё движение. Гуляли они редко, бабушка много работала — она была значительным человеком в городе, а отец часто пропадал, разъезжая по другим регионам. Их семья была большой и известной. Характерная внешность стала клеймом, по которому Аккерманов всюду могли узнать. Кушель, которой с детства внушили, что это большая честь — быть членом такой семьи, горделиво носила распущенные волосы и, когда представлялась, никогда не забывала называть и фамилию. — Ну, что ты ёрзаешь? — простонала пожилая женщина. — Мне тяжело, Кушель. Девочка поморщилась и стыдливо поджала губы. — Жаль, что отец твой сейчас занят, а то бы наказал тебя, такую непоседу. Кушель недовольно фыркнула. Папа был строгим человеком, но зря никогда не трогал её. Уезжая в очередной раз, он лишь трепал её по густым волосам. А когда был дома, то обычно всё время проводил с бутылкой в руках, либо же к нему приходили старые товарищи, на чьих ремнях висели револьверы.       Они пришли домой — серое здание в два этажа ростом — и бабушка опустила Кушель на землю. — Беги в дом. И умойся сразу, чумазая. Толкнув руками дверь, Кушель вошла в помещение. Колокольчики над дверьми радостно приветствовали молодую хозяйку. В доме было привычно светло, большие округлые окна пропускали солнечные лучи. Ступая босыми ногами по мягким коврам, Кушель прошла к умывальнику. Натерев руки противно пахнущим мылом, девочка поморщилась. Липкие пятна от сока никак не хотели смываться, и она тёрла всё сильнее и сильнее. — До дыр дотрёшь, — раздался рядом чей-то мелодичный смех. Девочка крепче сжала брусок мыла. — Дай-ка сюда. Высокая и красивая, как цветок розы, Эстер наклонилась к племяннице и аккуратно взяла её ручки в свои. Кушель ощутила холодные пальцы тёти и закрыла глаза. — Где гуляли сегодня? — спросила женщина, ласково смывая мыло тёплой водой. — Мы были у моста, а потом… — Кушель поднесла палец к губам, пытаясь вспомнить. — У фонтана были? — Были. — А мороженое ели? — Неа. Тётя обернула руки девочки белым, махровым полотенцем и аккуратно протёрла их. — Но ты рада, что вы погуляли? — Рада, — лучезарно улыбнувшись, Кушель юркнула мимо тётушки и побежала к себе в комнату.       Эстер, проводив племянницу тёплым взором, вздохнула и направилась на кухню. Пока брата здесь не было, она как старшая дочь была хозяйкой дома. Ей было тридцать и, так и не выйдя замуж, Эстер стала опекать всех детей, что жили здесь, или же заходили в гости. Из-за многочисленных романов брата уж кого-кого, а малышей здесь было много. Но старая Рут всегда мудро замечала, что дети — это отрада, да и чем больше маленьких Аккерманов в доме, тем крепче ствол их древа. — Чаще бы ты гуляла с ней, — сказала Эстер, видя свою мать. — Девочка очень это любит. — Времени у меня нет, — вздохнула Рут, усаживаясь на высокий деревянный стул. — Вот родила бы ты мне внучку, я бы… — Мама! — простонала Эстер. – Ну, сколько можно?.. На кухню вошло двое мальчиков: один худой до впалости щёк, другой румяный и красивый, точно девица. Эстер чмокнула обоих в черноволосые макушки. — Есть что пожрать, а? — спросил худой, рассматривая стол за спиной тёти. — Кенни, веди себя приличнее, — прикрикнула на него бабушка. — Ты посмотри на него, какой баловной! — Прости, бабушка, — хмыкнул мальчишка. — А Кушель дома? — спросил другой, привычно краснея, обратившись к взрослым. — Дома, дома. Кенни, всё-таки схватив со стола зелёное яблоко, заявил: — Ну, тогда я пошёл к приятелю. Эстер покачала головой. — А обед? — Ну его, — махнул рукой мальчик. Рут усмехнулась, оголив пару золотых зубов. Внуки, конечно, та ещё отрада, но эти сорванцы порой жутко изводят. Слава богу, есть прекрасная Эстер, готовая помочь, приласкать, дома поработать. Если бы не старшая дочка, старая Рут бы давно с ума сошла. Спасибо сынку — трое мальчишек, очаровательная внучка, а ещё ведь были дети, и они другой дочери, к несчастью, жутко ленивой и дурной. — Софи, кажется, беременна, — будто прочитав мысли, сказала Эстер, устало смотря куда-то в сторону. — Троих родила, один помер, и вот… снова. — Мужик-то… тот же? — бабушка поморщилась. — От Франсуа хоть? — Да кто знает. Разница-то?.. Трое точно Софи: чёрные волосы, глаза навыкате, носы курносы.       Эстер достала из шкафа чашку, открыла начатую бутылку вина, плеснула по фарфоровому дну. — Пусть рожает, пусть, — кивнула Рут. — Хорошая она мать. Хоть бы девчонка была, а то Кушель одной скучно. — Наша Кушель — та ещё лисица, никогда не поверю, что она плохо ладит с мальчиками.       Колокольчики, висевшие над дверьми, звякнули, точно котёнок мяукнул, и застыли. Эстер посмотрела на своё отражение в красном вине. — Йозеф, наверное, пришёл. Остальные с утра дома, какую-то игру себе выдумали. Рут кивнула. Йозеф — хороший мальчик. Добрый, ласковый, совсем не похожий на братьев. Чем-то напоминал ей покойного ещё двадцать лет назад от холеры муженька. — Йозеф! — крикнула Эстер, не выпуская чашку из рук. — Ты был у друга? Иди-ка сюда, помоги нам. Звук шагов, доносившийся из гостиной, стал тише. Что-то щёлкнуло. Эстер растеряно посмотрела на мать и наконец-то поставила чашку на стол. — Йозеф? — спросила она, прислушиваясь. Шаги повторились, и были они тяжёлыми. Слишком тяжёлыми для двенадцатилетнего мальчика. Эстер крепко сжала губы. — Мам, иди наверх. — Не дури, — покачала головой бабушка. Холодный взгляд серых, как пасмурное небо, глаз заставил её умолкнуть и послушаться воли старшей дочери. Рут встала, стараясь, чтобы пол не скрипел, вышла из кухни через вторую дверь. На пороге она обернулась; в руке Эстер сверкал нож.       Кушель причёсывала белёсые волосы тряпичной куклы, когда в комнату вошла бабушка и, прижав палец к губам, притянула внучку к себе. — Ба?.. — В доме чужие, — коротко сказала Рут. — Но всё нормально, девочка моя. Просто веди себя очень, очень тихо. Кушель кивнула — она всегда была понятливым ребёнком. — Если кто-то придёт, заройся в ворох белья и не дыши. Поцеловав Кушель в макушку, Рут вышла из комнаты. У неё здесь ещё есть внуки, она не собирается сидеть сложа руки. Прижав куклу к себе, Кушель подошла к двери и уткнулась к ней лбом, стараясь дышать как можно тише. В доме кто-то был. Чужой. Не Аккерман. Девочка испуганно сглотнула и приоткрыла дверь. В небольшом проёме были видна лишь лестница и белая, как облако, стена. Услышав чей-то вскрик, Кушель вздрогнула и крепче сжала куклу. — Кто вы? — спросила тётя Эстер, и голос её был привычно властным и звонким. — Что вы делаете в нашем доме? — О, госпожа Аккерман, мы всего лишь ваши гости, — ответил ей кто-то совсем молодой. — Валите отсюда, — крикнула женщина. — Ну, что же вы так жестоки, госпожа, — усмехнулся мужчина. — Неужели не рады гостям? Кушель расслышала, как кто-то прыгнул, а затем раздался сдавленный крик. — Эта сучка… эта сучка мне нож в руку… блять.       Эстер возникла на лестнице, её лицо, что видела Кушель через щель, было свирепым и пылало яростью. Женщина бросила взгляд на приоткрытую дверь и покачала головой. Но Кушель не пошевелилась. Когда чья-то крепкая рука схватила Эстер за шею сзади, женщина лишь слабо вскрикнула и упала вниз. — Кто тебя учил так прыгать, мразь? — Сама, — бросила она, — всё сама. Худые, но сильные ноги ударили мужчину по животу, и Эстер смогла вырваться из его хватки. Она рванула вперёд, вверх по лестнице, на ходу вынимая крохотный нож, спрятанный в кармане жилета. Мужчина схватил её за щиколотку и дёрнул на себя, вынуждая упасть. Но Эстер, вовремя схватившись за перила, лишь развернулась и ударила его по лицу широким каблуком. — Не советую делать это снова, сукин сын. Я — Эстер Аккерман, ты же знаешь, кто я такая? — Знаем, — хохотнул второй человек, — и именно поэтому мы здесь. Вначале Кушель услышала щелчок, а потом оглушающий звук, заставивший её подпрыгнуть на месте. Когда сердце перестало бешено биться от испуга, она увидела, как Эстер лежит на лестнице, прижимая руку к плечу. Длинные пальцы были окрашены кровью. — Мы квиты, сучка. — Да пошёл ты, — сплюнула Эстер, пытаясь подняться. Ступени больно впивались в спину. — Идём, — сказал тот, кому она порезала руку. — Тут ещё бабка есть. Деток будет убрать проще всего, — он достал из кармана зажигалку. — Жаль даже их… — Это приказ, — сухо ответил второй. — Пошли. Только вначале эту добей. — Стой-ка, — он наклонился над Эстер, табачный дым обволок её лицо, подобно туману. — Как думаешь, трахать аккермановскую бабу приятно? — Откуда мне знать? — недовольно цокнул другой. — Будто у них есть разница. — Ну, — протянул молодой, гася сигарету о белую стену. — Говорят, что эти особенные какие-то.       Он обхватил пальцами красивое лицо Эстер и впился в алые губы грубым поцелуем, будто хотел укусить. Женщина едва слышно вскрикнула и замахала руками. Боль в плече распространилась по всему телу, вынуждая лечь смирно. Пуля застряла в плече, но адская, словно в пламя погрузили, боль обволакивала всё её существо. Эстер тяжело дышала, пытаясь совладать с собой. — Как оно? — спросил тот, кто стрелял. — Сам попробуй. Второй, усмехнувшись, схватил Эстер за волосы и потянул на себя. Целовал он грубо, слегка надкусывая полные губы, опаляя жарким дыханием её рот. Эстер дёрнулась, пытаясь вырваться, но тут другой схватил её ноги. Когда этот мерзкий поцелуй прекратился, она смогла только сплюнуть. — От вас воняет, — холодно процедила женщина.       Мужской кулак, встретившись с её красивым лицом, оставил красный след на щеке. Сжав её ноги крепче, курящий прижался губами к белой коже груди, что виднелась в разрезе платья. — Отойди! Отойди! — крикнула Эстер, пытаясь пошевелиться. Но своим телом мужчина крепко прижал её к лестнице, а дикая боль мешала всякому сопротивлению. Когда сильные руки начали срывать с неё одежду, Эстер агрессивно оскалилась и закрыла глаза.       Кушель хотела закрыть дверь, но почему-то память досужливо напомнила ей, что шуметь сейчас нельзя, да и, онемев от страха, девочка даже дышала с трудом. Она смотрела на то, как чужие, неизвестные, гадкие люди трогали её тётушку, лапали грязными руками, мерзко касались её тела.       Картинки мелькали перед детскими глазами одна за другой: чьи-то губы будто кусают обнажённые груди тёти, шуршит подол платья, белые трусы висят на щиколотке, тётя кричит, мужчина стонет. Кушель больше не могла дышать. Когда мужчина слез с Эстер, та уже не шевелилась и лишь тихо всхлипывала. — Не скажу, что разница большая, но мне понравилось, — резюмировал он. — Я тебе верю. — Сам не попробуешь? — Нам надо идти. — Хорошо, хорошо, — качая кудрявой головой, сказал насильник, — понял.       Кушель закрыла глаза. Снова раздался тот ужасный звук, и плач тёти прекратился. Тишина была такой звенящей, холодной, пугающей, что девочка боялась — вдруг они услышат, как бьётся её сердце. Человек с револьвером поднял голову, и его зелёные, как река, глаза встретились с серыми глазами Кушель. Девочка невольно вскрикнула и закрыла дверь. — О, я, кажется, нашёл мелкую.       Кушель бегала по комнате, не зная, куда ей деться. Они, они идут, она найдена, её видели. Девочка запрыгнула на кровать и слетела с неё с другой стороны, отчаянно толкаясь руками и ногами, она укрылась на пыльном полу. Рядом лежал Маркус — её старший брат. Он прижал палец к губам и закрыл глаза. — Точно здесь? Ты видел, да? — Закройся, а. Мелкая тут. Кушель смотрела на лицо брата — спокойное и доброе. Он, кажется, совсем не боялся. Ему было пятнадцать, самый старший ребёнок в семье.       Чья-то рука надавила на кровать, и Кушель втянула живот в себя, перестав дышать. Всё обойдётся… всё обойдётся… Их не найдут. — Что-то есть, — вдруг сказал молодой мужчина. Он наклонился и схватил Маркуса за рубашку. Потянул к себе. Глаза брата распахнулись, и он грустно улыбнулся сестре. Когда стреляли уже в третий раз, Кушель не закрыла глаза, она смотрела на мужские ботинки и на то, как вздрогнул, а затем упал на пол её старший брат. — А где девчонка? — Кто знает, кто знает. — Может, ты и не видел? — Видел, сказал же! Они схватили друг друга за ворот, и один прижал другого к стенке. — Ты же не думаешь, что я слепой? — Нет, прости… нет. — Вот и ладно.       Молча покинув комнату, они закрыли за собой дверь. Кушель лежала на полу, смотря на деревянные перекладины кровати. В голове звучала какая-то странная детская песенка, что иногда пела ей тётя. Солнечный зайчик игрался в саду… Кто-то закричал. Кто-то из братьев. Он бежал по высокой траве, Между роз и… Снова стреляли. Снова и снова. И когда мы нашли его, зайчик…       Кушель шевелила губами, стараясь не зареветь в голос. — Пив-пав, — прошептала она, закусив губы. В глазах щипало, словно битого стекла насыпали. — Кушель. Услышав своё имя, девочка вздрогнула и испугано сжала кулаки. — Это я. Это я, — бабушка вытянула её из-под кровати и обняла. — Ты цела? Цела, девочка? Кушель молча кивала. — Они убили… убили всех. Даже беременную Софи не пожалели. — Ба, — пролепетала девочка, чувствуя, как силы покидают её. Маленькое хрупкое тело расслаблялось в руках бабушки, но Рут тряхнула внучку, заставляя прийти в себя. — Беги, Кушель. Рут открыла окно, выглянула. Второй этаж, ничего. Ничего. — А… ты? Девочка ухватилась за плотную юбку бабушки. — Баа. — Иди. Иди и не реви. Кушель упрямо мотнула головой. — Слушай, — старуха опустилась на колени перед внучкой. — Все мертвы. Все… — слёзы покатились из мутных глаз. — Эти мрази изнасиловали мою дочку… Мою красавицу Эстер. Я видела, как они расстреляли наших мальчиков. Я пыталась спасти Йозефа, но… не успела. — Рут коснулась сухими губами высокого лба Кушель. — Отыщи Кенни, вместе вы найдёте отца. Иди. Девочка залезла на подоконник. — Ба, я люблю тебя. Очень, — она сглотнула. Слёзы мешали видеть. — Иди уже, чумазая моя.       Дверь распахнулась. — Я же сказал, что она тут. Рут резко встала у окна и выставила перед собой спрятанный в руке револьвер. — Вон. Пошли вон. Они гулко рассмеялись, будто услышали старую и уже не такую смешную, как прежде, шутку. — Ты всего лишь старуха. — Я — Рут Аккерман, чёртов ты ублюдок. И она нажала на курок, гордо вскинув голову. Кушель не обернулась, она зажмурилась и полетела вниз, на мгновение представив, что всё это сон, и упав, она обязательно очнётся.       Когда Кушель упала на зелёную траву, вверху раздались выстрелы. Она посмотрела на окно, бабушка, покачнувшись, как колокол, упала на пол. Рут Аккерман мертва, а Кушель до сих пор ощущала сладкий запах её духов на своей коже.       Девочка побежала.       Она бежала, хромая и плача. Пелена слёз заволокла серые глаза и мешала видеть.       Она бежала по Стохесу, проталкиваясь среди людей. Никто не выжил. Никто. Она неслась по мостовой, стараясь не упасть и не зареветь в голос. Кто-то до сих пор напевал ей старую детскую песенку. Кушель бежала мимо торговцев и мимо их столов. Солнечный зайчик игрался в саду…       Кушель бежала.