Кушель.

— Бабушка Рут, тётя Эстер и тётя Софи, Йозеф, Томас… Маркус.       Кушель сжимала тонкие пальцы, тихо шепча имена. — Бабушка Рут, тётя Эстер…       Грязный потолок, изрешечённый трещинами, скалился на неё. Кушель натянула на себя тонкое одеяло, которое и тряпкой бы назвалось с трудом. Здесь, в старом доме, что продала им какая-то старуха, Аккерманы жили уже три месяца. Когда Кушель и Кенни отыскали отца в тот страшный день, он ничего не сказал, лишь опустил руку на голову дочери. Она не знала, переживал ли он гибель семьи или же мучился от того, что впал в немилость. Но так и не спросила его об этом. Отец был крайне молчалив.       За то время, пока они, оторванные от мира, гонимые, прятались по постоялым дворам, каморкам, чьим-то сараям, он ни разу не поднял тему того кошмарного события. Кушель даже не знала, где похоронена её семья. Прошлое стало лишь эхом, которое скоро исчезнет во времени. Но девочка боялась этого больше, чем смерти. Она любила свою семью. Особенно бабушку, которая так неохотно гуляла с ней по солнечному Тросту. Иногда Кушель замирала, смотря на сирень, и что-то очень больно щипало в глазах. Забыть Рут, которая ценой своей жизни спасла маленькую внучку, было ужасно, и Кушель, как мантру, каждый день шептала себе имена всех мёртвых родственников.       Однажды услышав её, отец наконец не выдержал и подозвал дочь к себе. Они жили в какой-то деревне и снимали комнатку у пастуха. — Ты знаешь, кем была твоя бабушка? — спросил отец, внимательно смотря Кушель в глаза. — Она была кем-то важным в Тросте. — Она занималась налогами, потому что этот кретин губернатор полное дерьмо и даже считать не умеет. Кушель медленно моргнула и покачала головой. — Я не понимаю, пап. — Наша семья была влиятельна и имела мощь практически везде. Но сейчас мы — кусок дерьма, что плавает в канаве. Мы никому не нужны, но нас хотят скорее смыть куда подальше. Смекаешь, Куш? Девочка кивнула. — Ты должна забыть, кто ты. Если тебе так важно носить фамилию, придумай. Мне всё равно. Но услышу от тебя ещё раз все эти имена, накажу. Ясно?       Кушель посмотрела на отца. Серые глаза сияли, как льдины в лучах солнца. Он сразу понял, что ясно-то ей ясно, но вот забывать она не станет.       Шло время. Дома менялись, комнаты становились всё беднее, потолки над её головой страшнее, одеяла тоньше. Неизменным оставалось одно: имена, которые Кушель боялась забыть.       Из упитанной девочки, что росла в состоятельной семье, она превратилась в высокого подростка с чёрными, по-мальчишески короткими волосами. Бегала Кушель быстро. Ноги у неё были сильные, крепкие. Обувь Кенни достал ей лёгкую, удобную, в такой несложно было много ходить. Кушель носила тонкое серое, как свинец, платье и чёрный, плотный жилет с большими карманами, где хранила всё, что смогла добыть во время своих прогулок.       Высокую, худую девчонку знали практически все. Кушель была любопытной, ничего не боялась (кроме отца) и обладала неприметной внешностью. Если бы тех, с кем она общалась, через сутки спросили: «а как выглядит Кушель?», - то они бы просто терялись, не зная, что и сказать. Тощих девах с серыми глазами было много — Кушель ничем не выделялась. И это, несомненно, приносило некое довольство её отцу, который, несмотря на жёсткое сердце, по-своему любил свою дочку. — Хоть одна аккермановская девка спасётся, — говорил он своему сыну, поднося бутылку к раскрытому рту. — Толку-то, — бурчал Кенни.       Хотя уж кто-то, а он, Кенни-дурак, Кенни-тощая тварь, Кушель любил. Они были совсем уж по-детски привязаны друг к другу; Кенни, будучи старше сестры на пять лет, ещё с пелёнок точно знал, что её жизнь — его ответственность. Ну, по крайней мере, так говорила Эстер, заменившая обоим мать. Хотя сам Кенни прекрасно понимал, что эту благородную ношу он может скинуть в любой момент. Кушель, конечно, сестра, один папаша, крепкие узы… все дела, но тащить по жизни эту «чернявую курицу», как он её звал, не хотелось.       Так и получалось, что и отец, и брат любили Кушель, но себя они любили куда больше, и поэтому уже в тринадцать лет она поняла, что тогда те двое убили всю её семью.

***

.       На старом, украшенном паутиной внутри складе, куда Кушель пришла работать, пахло плесенью, сыростью и было ужасно холодно. Она куталась в старую шаль, поеденную молью, тёрла руки, которые никак не могли согреться, облачённые в дырявые перчатки. Выдыхая пар, Кушель перебирала содержимое крупных ящиков, а затем ставила галочки на потрёпанной бумаге. Работа, конечно, не пыльная, да и простая, но платили за неё слишком мало. Едва на еду хватало. А старый, толстый, как ленивый кот, хозяин пялился на неё приторным взглядом и не упускал момента наклониться прямо к белой гладкой шее, чтобы поглядеть на то, как девочка испуганно напрягается.       Старая потная мразь.       Кушель старалась не поворачиваться к нему спиной.       Когда её товарищи по работе уходили на перекус, Кушель отправлялась бродить по городу, стараясь не упустить из виду ничего, что творилось на улице. Иногда, в случае переполоха или же когда кто-то устраивал драку, ей везло, и она могла что-то украсть у зевак. Но, к несчастью, полиция была всё строже, и люди остерегались устраивать нечто шумное в городских пределах. Да и виселица, красовавшаяся около дома губернатора, была слишком ярким пятном.       Был январь — промёрзлый, колючий. Снега выпало так много, что ноги Кушель утопали в сугробах по колени. Она, хлюпая носом — видно, простыла, недаром же одежда совсем тонкая да дырявая, — бродила по улицам, таращась на прохожих.       Резко обернувшись, Кушель едва не врезалась в кого-то, и что-то недовольно пробурчав, подняла голову. — О милая, будь осторожнее, — сказала ей золотоволосая дама в белом пальто. Красивая, как статуэтка из знатного дома. Она наклонилась к Кушель. — Я тебя не задела? — Нет, госпожа, — пробормотала Кушель. — Простите. Женщина вскинула голову, и золотые локоны каскадом рассыпались по её плечам. — Обычно я более внимательна, — вдруг сказала она, её голубые глаза сияли. — Но мой сын опять куда-то сбежал. Знаешь, маленькие дети такие быстрые. — Знаю, — кивнула девочка. Прошлым летом они снимали комнату в семье, где было двенадцать детей, и все они жутко шумели и бегали, как стая куропаток. — Ой, а вот и он, — махнув рукой, усмехнулась женщина. – Ну, посмотрите на него, весь в снегу. К ней подошёл высокий, такой же светловолосый и голубоглазый мальчик. Его большие глаза были широко распахнуты и с любопытством смотрели по сторонам. Увидев Кушель, мальчик, которому, судя по всему, не было и шести лет, радостно улыбнулся. — Добрый день! Кушель кивнула. Мальчик был красивым, как и его мать, видно, что из хорошей семьи. У неё тоже была такая семья.       Была. — А как вас зовут? — спросил он, дёргая Кушель за край шали. — Кушель, — мягко произнесла она, едва заметно улыбнувшись. — Красивое имя, — серьёзно сказал мальчик. — Ну, — мать схватила его за руку и потянула к себе, пытаясь отряхнуть одежду от снега. — И где ты так испачкался, Эрвин? В снег упал, что ли?       Она так и упрекала своего сына, пока Кушель тихо скрывалась в толпе. «Никаких встреч. Никакого контакта», — назидательно говорил ей брат, оттягивая за уши.       Они — изгои, крысы помойные. Такие благородные леди шарахались от них прежде и будут впредь. Странно, что сейчас эта женщина была так мила с ней.       Кушель шмыгнула носом. Точно простыла.       Вернувшись на работу, она принялась за вторую партию товара. От запаха плесени чесалось горло. Хозяин гладил густую бороду и то и дело смотрел на худую девочку. Его взгляды чёрных глаз напоминали жирные мазки художника. Кушель морщилась, но работала, не разгибая спины. — Эй! — окликнул её хозяин. Девочка испугано моргнула. — Да, сэр? — Подойди-ка сюда, Кавель. — Кушель. — Да плевать, — хохотнул он. — Мой склад. Моя работа. Моя ты. Хоть Кавель, хоть Кушель, хоть Аннет. Ты знаешь, кто такая Аннет? Кушель покачала головой. Мужчина отломил ломоть хлеба, что жевал сам, и протянул ей. — Я расскажу. А ты пока жуй. Не поверив своему счастью, девочка вцепилась в кусок хлеба и стала удивлённо внимать этому человеку. — Она работала тут. До тебя… нет, раньше. После неё ещё было двое ребят. Но что мне ребят запоминать? А вот Аннет я помню, и хорошо. Красивая была девчонка, мелкая, правда. Ей лет двенадцать было, но сиськи большие такие, — красный язык лизнул сухие губы, на бороде блеснула белая слюна. — Знаешь, в руке не помещались. А у меня смотри какие большие руки. Он раскрыл ладони и покрутил ими перед лицом Кушель. — Видишь? Ну вот. Я, когда её увидел, аж обомлел. Ну, ничего, думаю, баба она всегда баба. Как по мне: грудь есть — ебать можно. Кушель закрыла глаза. Хлеб был сухим и не вкусным. От него хотелось блевать. — О, мы чудесно веселились с ней здесь. Прямо на этом полу, по которому ты ходишь. А потом она ушла. Кажется, проработала тут три года и свалила. Я встретил её недавно у Луизы Монс. Эй, девчонка, ты слышала о Луизе Монс? Кушель промолчала. — Это мамка. Она раньше работала в Каранесе. Но сейчас там слишком святоши обнаглели, и ей пришлось линять внутрь Сины. Говорят, что у неё дела совсем дерьмово идут. Я слышал, — его голос понизился до шёпота, — совсем скоро она не сможет платить налоги и окажется внизу. — Внизу? — спросила Кушель. — В городе под землёй. О нём-то ты слышала? — Слышала. — Ну вот. Аннет работает у Луизы. Троих за ночь обслуживает — сам видел. А вообще, это я к чему? — он положил хлеб на стол рядом, вытер грязные руки о пальто. — Не ушла бы от меня Аннет, то сейчас была бы только со мной. Понимаешь?       Тётя Эстер кричит. Мужчина стонет. Кушель кивнула. — Понимаю, сэр. — Вот же! — оскалился мужчина, протянув к ней толстые руки. — А теперь иди ко мне, девочка. Он ухватился за её шаль и потянул к себе. Его красное лицо оказалось так близко к Кушель, что она ощутила его жаркое дыхание на своей щеке и вонь табака. — Понимаю, что вы — свинья и мерзавец, — сухо произнесла девочка. Хозяин резко отпрянул от неё, но шаль из рук не выпустил. — Что?! Что ты сказала? — Свинья и мерзавец. — Ах ты, потаскуха! — вскричал он, резко ударяя девочку по лицу. — Мелкая сучка. Кушель отскочила в сторону.       Тётя Эстер кричит. Мужчина стонет.       Кушель ненавидит мужчин. Особенно таких, как хозяин. Она зарычала, словно дикая кошка. — Я тебя высеку. Точно высеку! — Нет, — решительно мотнула головой Кушель.       Она рванула вправо, туда, где стояли ящики, и с поразительной прыткостью забралась на несколько, стоящих один над другим. Мужчина ухмыльнулся – ну, беги-беги, пташка, не убежишь.       Для него она была очередной куколкой — хрупкой девочкой, чья жизнь вынудила её оказаться здесь, в его властных руках. Чёрные волосы отстрижены, скорее всего, из-за угрозы появления вшей, худая — так жрать нынче нечего. В остальном же обычная девчонка, которая только и мечтает, чтобы кто-то взял её под своё могущественное крыло. У него таких было много. И она будет.       Но этот человек был неправ. Как и всякий мужчина, считающий, что женщина должна быть в его власти. Кушель не была обычной девочкой. Кушель носила фамилию Аккерман. — Слышь, как тебя зовут там? — Где? — поморщился Кенни, вгрызаясь в кусок вяленого мяса. Они ночевали у довольно щедрой женщины. — В Подземелье, что ли? — Ага, — кивнул отец. — «Тощий Кенни»? — Неа. «Кенни-чёрная смерть». Но они часто меняют прозвища. — С хера ли? — хохотнул старший Аккерман. — Понятия не имею. Да и волнует это меня? — Кенни дёрнул плечом. - Нет, не волнует. Кушель посмотрела на брата, который всё чаще уходил от них, и по возвращению его рубашка была запачкана кровью. — Ты должен быть осторожнее. — О себе думай, — фыркнул Кенни.       Но зря он напоминал. Кушель думала о себе. Постоянно. И, стирая окровавленные рубахи брата, молча наблюдая за тем, как они с отцом тренируются в рукопашном, вспоминая умерших родственников, Кушель вдруг поняла — биться ей придётся. За себя, семью, за что угодно. Неважно, девочка она или нет. Однажды, рано или поздно, ей надо будет схватиться с кем-то в бою. Это, видно, судьба её семьи.       И когда хозяин шагнул к ней, протягивая потные, толстые, как у борова, руки, она вновь убедилась в своей судьбе.       Пока она жива, она — Аккерман.       Пока она Аккерман, её жизнь — битва.       Кушель спрыгнула на него, крепче сжав зубы. От неожиданности мужчина аж дёрнулся. Она вцепилась ему в волосы — жалкие клочки, кустарником окружающие блестящую лысину, — потянула. С каким-то зверским оскалом она рвала ему волосы, рычала. Он махал руками, пытаясь скинуть с себя цепкую девочку. Но был ли у него шанс, если Кушель с восьми лет лазила по деревьям, как зверёныш; если влезть в чужой дом, забравшись на второй этаж минимум, — её обязанность, когда в рот положить нечего?       Наконец, опустившись на пол, Кушель схватила лежащий на полу гвоздь. Видно, выпал, когда ящики расколачивали. Убивать она и не думала. Всё-таки Кушель — просто девочка, которая очень хочет быть хоть немного счастливой.       Мужчина угрожающе хрюкал, брызгал слюной, выплёвывая обещания о том, что он сделает с ней. Кушель знала, почему брата прозвали Чёрной смертью. И да, она была такой же «чёрной», как и Кенни.       Одно семя.       Размахнувшись, она всадила гвоздь хозяину в ногу. И когда его вопль разорвал воздух склада, Кушель схватила один из ящиков и убежала. Она сама не поняла, зачем так сделала. Лишний груз бежать, конечно, мешал, но она-то видела, что там. Этого им троим хватит на пару недель.       Кушель радостно улыбнулась.