Кушель.

Придёт смерть, и у неё будут твои глаза (с.) Павезе

      Кушель умела готовить только жиденькие супы.       Леви ковырялся ложкой, выискивая мелко порезанную картошку, и хмурился.       Молодая морковка, купленная на базаре за пятак: надо прокрутить через мясорубку. Тяжёлая, старая железяка истошно скрипела, дрожа на табурете, прокручивалась со смачным хрустом. Кушель нашла её на барахолке и с почти дикой надеждой на то, что однажды через ножи пройдёт хоть какое-то мясо, купила. Морковь в горловину заталкивалась сразу нарезанная кругляшками.       Острый нож легко кромсал зелень. Петрушка — только у старух — за две монеты, пахнущая травой, чем-то терпким и земляным. Кушель предпочла бы укроп, но он дороже.       Самое забавное, что, если брать в одном пучке, то вышло бы всё за три монеты, но она не нашла, устала, обойдя рынок трижды. Что-то в последнее время ноги быстро болеть начинали, думала, туфли пора сменить, но денег не было: обувь сейчас слишком дорогая, носится быстро, разваливается почти на ходу. Кушель не могла позволить себе такие абсурдные траты, поэтому экономила почти по-старчески. Дома и вокруг бегала только босая — от того все ступни были в мозолях и царапинах, по делам и на работу шла в туфлях, осторожно обходя всё, что было шершавее бархата, а уж на работе брала чужие — гладенькие, на аккуратном каблучке.       Картошку надо было резать кубиками. У Леви какая-то феноменальная страсть к идеальным граням, и Кушель ругалась, нарезая картофель в мелкие кубические формы, правда, нельзя совсем мелко, а то разварится и превратится в пюре. Картошку помогала закупать Ивель, её новый любовник был крепок в плечах и донёс несколько килограммов сюда, в каморку. Кушель пришлось кое-как учиться лепить оладьи, котлеты, месить тесто для вареников, чтобы картошка не пропала, а то тут вентиляция ни к чёрту, и хранить еду негде.       А ещё надо добавить мясо. Но какое мясо? Вы цены видели? Кушель не помнила его на вкус. Но ради Леви — мальчишка же растёт — она кое-как упрашивала клиентов принести ей немного куриных косточек. С возрастом просить было сложнее, потому что проклёвывалась аккермановская, издевательская гордость, вынуждающая глядеть в пол, краснеть и хмуриться, но сын был, конечно, важнее.       В суп шли мелкие куриные ножки, тощие и на два укуса, но зато на бульоне появлялась приятная золотистая плёнка с блестящими жирными кругляшками.       Мясо — это, конечно, пиршество. Можно только по исключительным дням.       Леви не нравится белое — будто он другое пробовал — мясо, но он ест, медленно жуёт, задумчиво посматривая в глиняную тарелку. Он бы предпочёл больше картошки или на самый крайний случай — томаты, но мама уговаривала есть мясо, поэтому он и ел. С мамой — властной и бойкой — спорить вообще было чудовищно глупо.       Он как-то загулялся — Агнешка, дочка Ивель, — позвала смотреть на солдат, иногда они снисходили до них, простых смертных, и шагали мимо горделивым строем, тощие, румяные мальчики и девочки, вырванные из собственного детства. Агнешка тыкала слюнявым пальцем в каждую девочку и кричала, что когда вырастет, непременно и обязательно. Агнешка умрёт в двенадцать лет от чумы, занесённой в подземелье крысами, помучается, заразит всех вокруг и закроет глаза, всё ещё мечтая быть такой же высокой и красивой — как же блестит начищенная военная форма! — как эти солдатки. Но это нескоро, а пока Леви бродил с ней по городу, смотрел на солдат, слушал бредовые идеи горластой девчонки, и всё это для того, чтобы вернуться домой затемно и встретиться с матерью, стоящей прямо у дверей. Кушель, не наученная любить и вообще плохо помнящая ласку, хлопнула его горячей ладонью по спине так сильно, что до сих пор иногда пекло лопатки.       Но ничего. Заслужил.       Доедать суп надо было обязательно — мама ругалась. Когда Леви ел, она молча сидела напротив и смотрела на него, подперев ладонью голову. Иногда пила чай. Но потом сама устала заваривать его раз десять, вылавливать чаинки, греть ржавый чайник, чтобы потом его тереть пемзой до скрипа, а если и воды нет, то надо идти к колодцу, ждать очередь, слушать шёпот за спиной. А это, что, она? Та девка? Угу, она самая, смотри какая бледная, лучше бы мужика себе искала, а то помрёт от люэса, а мальчик один останется. О, да вы его видели? Мелкий такой, помрёт первой холодной зимой. И всегда был скрипучий, издевательски долгий смех. — Не хочу это есть, — сказал Леви, вылавливая морковь. — Она хрустит. — Хорошо, — кивнула Кушель, поднимаясь. — Я поставлю на подоконник, чтобы не пропало, как придёшь — доешь. — Но мам, — нахмурился Леви, вскидывая голову. — И не ной, — Кушель опустила руку на его взлохмаченные волосы, чуть шевельнула тонкими пальцами, чувствуя холодок. — А ты что такой мокрый? Не заболел? — резко обхватила его голову двумя ладонями, отвела назад и крепко прижалась губами ко лбу. — Да вроде всё хорошо.       Леви взмахнул руками, пытаясь вырваться, но пока он был слабым маленьким мальчиком, а она была абсолютной и совершенной. Он, на самом деле, никогда не задумывался, почему его худенькая мать легко поднимала и передвигала стол, почему её тощие руки, которые напоминали хлипкие веточки, таскали тяжести. Когда Ивель предложила принести картошку, Кушель долго отказывалась, говорила, что сама сможет. Леви потом попытался приподнять мешок и не смог, сразу запыхался и от усталости уснул прямо на полу, всю ночь чувствуя, как картошка утыкается ему в спину. Кушель долго смеялась, когда нашла его утром, и отнесла на кровать. Да, Леви пока был просто ребёнком, которому и сила, честно говоря, была особо и не нужна. Он же не планировал ничего великого, просто надо было скорее вырасти, чтобы помогать маме и купить ей, наконец, то платье. — Дай мне слово, Леви, что будешь беречь себя, — Кушель ещё раз прижалась губами к его лбу, на этот раз чуть задержавшись. — Да я не… — Живее! Я не хочу, чтобы ты вляпался в неприятности. Пообещай, что всегда будешь осторожен. — Хорошо, — кивнул мальчик, встал. Задвинул стул и вдруг замер, поднял голову, на мгновение оборачиваясь совсем уж взрослым и до ужаса чужим. — Я буду беречь себя, у меня же есть ты, мам.       Целую секунду Кушель смотрела в воздух и пыталась понять, а какого дьявола этот воздух никак в её лёгкие не заталкивается. Леви — просто Леви, ни разу по фамилии — он, конечно, Аккерман: эти чёрные прямые волосы, чуть узкие серые глаза, похожие на мутное стекло, семейные манеры, привычки, будто бы вплетённые в древо и передающиеся от матери к сыну. Вот тётя Эстер тоже не любила морковку, а бабушка славилась любовью к порядку и, уже будучи занятой дамой, всё равно каждый день убирала в доме, чтобы, не дай бог, где-то стало пыльно.       Но иногда Леви переставал был Аккерманом. Глупость, но слишком уж сильная, чтобы её не замечать. Кушель могла поклясться, что мальчик, стоящий перед ней, периодически терял всю свою проклятую кровь и превращался в чужака, неосторожно возвращаясь в другую, совершенно незнакомую линию.       У Аккерманов глаза всегда были живые, пылающие страстью, горячие. Что бы ни случалось, они всегда сверкали и были полны неиссякаемой жизни. Кушель даже чуть ненавидела свои глаза за этот блеск. А вот у Леви взор всегда был мрачным, недовольным, глаза мутными, усталыми. Он даже когда родился смотрел как-то печально, будто бы сразу оказался недоволен предстоящими событиями.       Сколько бы Кушель ни отрекалась, ни пыталась увидеть другое, всё одно: Леви выглядел и вёл себя точно как его отец.       У него взгляд был абсолютно, как у Якуба, и хуй тут что поделаешь.

***

      Коварная судьба всегда свято подчинялась маленькой девчонке, что когда-то уминала хлеб за обе щёки: как бы Кушель не противилась и не игнорировала, всё за этом свете было так, как предрешено. И её встреча с Якубом в проулке, и последующая тяжёлая любовь — это всё зародилось на крыльце её фамильного дома, когда ещё молодой Якуб, нервно закуривая, отпирал чужое имение, пропуская туда малютку смерть.       Поэтому в том, что случилось в старом корпусе Разведки, не было ничего особенного: просто жизнь снова кашлянула смачной кровью и указала перстом на свои старые шалости. Кушель всё время только и мечтала о мести, истерично ожидая её часа, и месть, заставив себя ждать без малого двенадцать лет, рассмеявшись, обронила свечу.       Тугой и роковой просчёт самой судьбы, иронично вписанный в книгу жизни могучим росчерком пера. Натянутая струна старого уличного гитариста: щёлк, щёлк.       Якуб шёл дальше, чувствуя, как ноги становятся тяжелее, а мелкий песок оседает в лёгких, мешая дыханию. Он кашлял и касался руками почерневших стен, наклонялся, пытаясь не дышать дымом, но в итоге всё равно рот раскрывался и вбирал в себя весь этот тяжёлый, кромешный смог. Сзади громыхали старые балки, сыпалась, сгорая, мебель, разрушались, заваливая проходы, брусья.       В какой-то момент Якуб остановился и сделал полноценный вздох, позволяя так долго тёршейся у его солдатских сапог смерти, коснуться лица. Провёл тыльной стороной ладони по волосам, смахивая капли пота. Впереди — крошечное окошко, в котором видно грязно-серое небо, жалкое и хилое. Якуб вздрогнул и протянул руку вперёд, будто бы пытаясь ухватиться за кусок неба, но так и застыл, ощущая монотонный шум в голове. И ощутил, как шум сказал ему, что будет всё, и войдёт всё в каждый дом, и насытит всё жизнью от края до края, от севера до юга, от тьмы и света, от каждой из Стен — всюду будет часть его, и распадутся они на эхо, чтобы неистово говорить о том, что после него останется, и превратится жизнь его в бесконечный свет, созданный из двух совершенно прекрасных линий, и будет этот свет сильнее и лучше, чем всё, прежде им созданное, и ничего больше он создать не мог, а свет этот — главное для чего он и был создан, и она тоже, и все их корни — тоже, и будет свет заходить в дома, и будут идти за ним и спасаться — как того и хотели. И понял Якуб, что шум бесконечно прав и что жизнь больше не может быть такой, всё рано или поздно кончается, а его и без того оказалась слишком уж долгой.       Сухо засмеялся, медленно закрывая глаза.       Всё, что он бы мог дать — дал. Всё, за чем пришёл — взял.       И любовь. Тоже взял и отдал.       Любовь.       Господи, какая это была любовь.       Якуб вскинул голову, чувствуя, как огонь наступает на него со всех сторон, вздохнул. Утробно ухнув, задребезжал потолок, обваливаясь вниз и закрывая своими ярусами крохотное оконце, а вместе с ним и серое небо.       Какая же это была любовь.

***

      Когда в Трост приезжают артисты, Кушель, не думая ни секунды, отказывается от работы, надевает самое пёстрое платье и идёт гулять.       Леви никогда не видел ничего подобного и нервно держался рядом. За руку он перестал брать её давно — стыдно, взрослый уже. Платье матери — цветастое и яркое — виделось издалека, и можно смело глядеть по сторонам, всё равно сложно потеряться.       Люди валили на площадь, много болтали, и голоса их будто бы искрились, поднимаясь в воздух. Между фонарями протянули пёстрые флажки всех возможных цветов (но чаще всего красного), а в воздух то и дело взлетали бумажные змеи с длинными чудаковатыми хвостами.       Вокруг пахло сладкой карамелью и пряностями, от которых щипало в носу, старые торговцы протягивали фрукты и просили цену в два раза выше, чем обычно. Но Кушель смеялась и платила — праздник же. Кушай, ёжик. Я есть не буду. И снова смеялась. Красивая.       Яблоки были красными, с наливными глянцевыми боками, вкусно трещали на зубах. Леви чувствовал, как брызжет, пачкая его, сок и недовольно вытирал рот тыльной стороной ладони. Но всё равно вкусно, очень вкусно.       Они стояли в толпе, и Леви ничего не видел, но попросить, чтобы его подняли, не смог — стыдно. Поэтому вращал головой и смотрел на других людей. Кто-то совсем рядом стыдливо делал шаги то к ним, то снова прочь. Леви поднял взгляд и увидел некрасивую девушку, на плечах которой лежала бежевая куртка. Когда артисты сделали что-то невероятное — Леви так и не узнал, что — и толпа закричала, аплодируя, девушка подошла к ним и аккуратно толкнула Кушель в плечо. — Госпожа Веласки, — еле слышно сказала она. Глаза её были стыдливо опущены, а пальцы сминали ткань брюк. — Я…       Кушель молча смотрела на неё, схватив сына за руку. Это ошибка. Это лишнее. Это имя… какого чёрта? — Кто ты? — спросила она таким строгим тоном, что Леви не выдержал и посмотрел на неё. — Немедленно отвечай! — Я Лара, — ещё тише ответила девушка, и рука Кушель ослабла, отпуская запястье сына. — Вы меня помните, госпожа Веласки?       Кушель медленно кивнула. Эта суетливость, противный голос и устарелые манеры дворовой прислуги — конечно, она помнила Лару. — Я вас случайно увидела. Думала, Вы или нет. Оказалось — Вы. А это Ваш сын? — она наклонилась. — Ваш и Якуба? — Заткнись, — выпалила Кушель и рефлекторно опустила руки на глаза сына. — Иди куда шла. — Да я же… — Лара, — голос Кушель дрогнул. — Оставь нас, пожалуйста. Это мой сын. Просто мой. И ничей больше.       Она решительно подхватила Леви на руки и стала выбираться из толпы зевак, что уже обратили внимание на странный конфликт. И вдруг за спиной послышался звонкий крик: — Я видела, как Вы уходили!       Кушель замерла. — В тот вечер я была во дворе и видела, как Вы ушли. И я знала, что Якуб ищет меня, я знала…       Вздох.       Ну пожалуйста.       Хватит.       Так долго бежать прочь, стирать даже эхо от его имени, чтобы вновь услышать. Кушель не была готова, она ведь всё время держала в голове только эфемерный момент встречи, который никогда состояться не мог, но куда без него? Разве можно было похоронить человека, не видя тело? Разве можно забыть его, если он весь во взгляде её сына? Разве дано ей, смертной, отказаться от той невыносимой любви и бесконечной вины? — Простите, — сказала Лара. Вздох.       Леви посмотрел на неё и впервые в своей ещё такой короткой жизни ощутил странное чувство спонтанной ненависти. Закрыл глаза и уткнулся в тёплую материнскую шею. — Зачем ты так? — Кушель чувствовала, как сильно бьётся сердце ребёнка. — Для чего, Лара? — Якуб ведь… Вы же сами знаете! — нервно вскрикнула девушка. — Вы всё знаете! Он был ужасным человеком. Якуб рассказывал Вам, что, когда он спас меня и мы ехали в повозке, он не погнушался и переспал с одной из девушек?.. — Да, рассказывал, — холодно отозвалась Кушель. — А сёстры Ну, с которыми он спал, просто чтобы позлить их отца? — Мне плевать. — А Вы сами?! — закричала Лара, чувствуя, как слёзы выступают на глаза. — Он же бросил Вас, сделал Вам ребёнка, хоть и был таким мерзавцем… Я же знаю всё о Вас, Кушель. И о том, кто Вы. Меня всегда не замечали, но я всё слышала и всё видела, — она говорила, заикаясь, сбивчиво и нервно. — Как Вы могли?       «Не твоё дело», — подумала Кушель.       «Я любила его».       Она пошатнулась, чувствуя, как небо вдруг становится тяжёлым и очень низким — аж голову давит. Сердце сильнее забилось в груди, а перед глазами возникла странная пелена — даже не из слёз, а просто словно кто-то опустил перед ней ладонь. Она и раньше ощущала странную слабость в ногах, но сейчас будто всё тело разом стало слабым и пустым — банка без содержимого. — Я люблю его.       Кто-то в толпе закричал и кинулся к ней, но не успел. Кушель упала на колени, а потом, ударившись ладонями о землю, рухнула целиком. Леви кое-как перевернул её и испугано потряс по плечу. Кушель с трудом раскрыла глаза и без сил посмотрела на бледное голубое небо, на фоне которого от лёгкого ветра колыхались фиолетовые и хрупкие ветви сирени.       И словно в старом сне, о котором она забыла, Кушель снова увидела далёкую весну. — Это сирень, — сказала бабушка. — Сейчас её стало куда меньше, чем в годы моей молодости.       Кушель криво улыбнулась, чувствуя, как холодеют её руки. — Ты не права, бабушка Рут. Сирени и сейчас очень много.

***

      Бабушка Рут, тётя Эстер и тётя Софи, Томас, Маркус.       Умирать — не страшно. Страшно оставлять живых.       Кушель много кашляла, просила пить и устало смотрела в сторону. За пару недель она чудовищно исхудала, щёки стали впалыми, а глаза окончательно потеряли блеск. Ивель притащила врача, и тот, без всякого интереса рассмотрев её, сказал, что Кушель нужны витамины, а ещё у неё много стресса.       Ни Ивель, ни Леви не знали, как это изменить. Кушель не могла ничего есть, ей было тяжело жевать, а от кислых яблок тошнило. Да и, если они приносили еду, она отодвигала её от себя и, кое-как улыбаясь, спрашивала, поел ли сегодня Леви.       Потеряв силы, она еле могла ходить, — Ивель помогала ей выходить на улицу, но с каждым днём прогулки были всё короче и короче. Кушель шаталась, едва не падала, и ей становилось дурно только лишь от свежего воздуха.       Сколько бы они ни пытались ей помочь и изменить жестокость судьбы, всё шло к одному: Кушель стремительно угасала.       В один день Ивель пришла к ним домой и сказала, что готова забрать Леви к себе. У неё неплохой кавалер, который не против принять мальчика, свои дети, конечно, тоже будут рады новому «брату». Но Леви отказался. Там — было тепло, немного еды и дети, которые были ему приятелями. А тут — мать, которая почти не говорила и умирала.       Выбор был, конечно, очевиден.       Ивель уехала, оставив после себя запах горячего молока, тёплых рук и ощущение чего-то невероятно доброго. Прощаясь, она чмокнула Леви в чёрные волосы. Это была их последняя встреча.       Леви захлопнул дверь. Взял метлу, стоящую в углу, вздохнул и стал убираться. Врач говорил, что грязь и пыль мешают дыханию, а Кушель стала громко кашлять и тяжело хрипела по ночам.       Кушель было двадцать шесть лет.

***

      …Она выходит из покинутого всеми домика, всё ещё чувствуя во рту вкус зелёного яблока, идёт по улочкам Троста в поисках работы. Ветер играет в её волосах, а лицо ещё сияет детской невинностью, первыми надеждами и верой в простое счастье: найти денег, чтобы приготовить вкусный суп и купить платье. По каменной лестнице она спускается в Подземелье, вдыхая его смрад, бредёт в темноте — пока ещё гостьей. На платье крохотные дырочки, и оно давно не стирано. Но ничего. Кушель найдёт деньги и купит новое — красивее и прочнее. Она сворачивает в проулок. — Иди, куда шла.       Нечаянная встреча, созданная, наверное, чёртом.       Чтобы спустя десять лет на мгновение сжать крохотную ручку его сына, почувствовать, как дёргается потяжелевшее вдруг сердце, и поднять глаза к потолку — в последний раз надеясь разглядеть там спасение.       Но Якуб уже семь лет как мёртв. А любовь, так вульгарно и чудовищно нагло схватившая их обоих, навсегда останется внутри мальчика, сидящего у кровати: только она никогда не станет нежнее и не превратится в чудо. Так навсегда и останется хромой и шаткой пародией на счастье. — Холодно, — одними губами произнесла Кушель и дрожащими пальцами сжала влажные от пота простыни. — Закрой окно, а то я замёрзла, Якуб.       Умерла она сразу же. Странно дёрнулась всем телом, приподнялась на мгновение и застыла. Уже навсегда.       Леви молча встал. Подошёл к метле, тщательно убрал пол. Взял медный таз, что стоял у кровати, вылил из него воду, помыл. Стараясь не смотреть на мать тело мёртвой женщины, он тщательно убрал всю комнату. Распахнул окно, чтобы вошёл свежий воздух и навсегда вынес отсюда всё, что было прежде.       Когда уборка была завершена, Леви подошёл к матери ней и осторожно коснулся рукой её руки. Сказал: — Я люблю тебя, ма.       Закрыл дверь на засов. Взял со стола последнее яблоко, где-то внутри радуясь, что всё это скоро закончится, и он тоже исчезнет.       Сел на пол, прижав к груди тощие ноги.       И тут в дверь громко постучали.