Кушель.

      Не показывать виду.       Кушель скрывала уже большой живот за плотной тканью тёмно-фиолетового платья. Забирала волосы в хвост. Двигалась медленно, крайне осторожно, держала ладонь под животом, озиралась.       Приходила в столовую, садилась в уголке. Здоровалась со всеми, едва зайдя в зал, но ни к кому не подсаживалась. Пила крепкий чёрный чай, разбавив его холодной водой. Вздрагивала каждый раз, когда со скрипом растворялась дверь.       Ивель была здесь снова: рассказала, что Монс почти не ходит, от неё сладко пахнет липким потом и она много кашляет. Но пока жива. Кушель нервно усмехалась: Луиза всех переживёт. А потом хватала Ивель за полную руку и тянула к себе. До ужаса хотелось всё рассказать и заплакать, уткнувшись в упитанную шею женщины, но нельзя. Рот захлопывался, едва раскрывшись.       Когда чай заканчивался, Кушель переворачивала стакан. Долго смотрела в толстое стеклянное дно. Кенни как-то рассказал ей — в шутку или нет, — что он однажды вырубил здоровенного верзилу одним стаканом. Схватил за ободок, а толстым дном ударил по голове. Стекло разбилось на мелкие куски, но дно всё равно уцелело. Кушель нервно теребила нижнюю губу и оценивала прочность стаканов местной столовой. Она, конечно, не Кенни, но всё-таки Аккерман.       Не позволять эмоциям взять вверх.       Но потом Кушель всегда вздыхала и относила стакан к мойке. Работница кухни бросала на неё удивлённый взгляд, а затем слащаво улыбалась — ой, а когда наш малыш родится. Кушель очень хотела бы сказать, что никогда.       Но ребёнок по ночам недовольно ворочался и мешал ей спать на спине. Мелкому ублюдку не нравилось ничего: ни сладкое, ни горячее, ни быстрый шаг, ни сон. Доктор едва не хлопала в ладоши, радуясь тому, что плод наконец проявил активность — да ещё какую! Но Кушель, сходившая с ума от тревоги, эту радость разделить не могла.       Она презирала себя и всё, что росло в ней.       Каждый вечер, рассматривая себя в тусклом зеркале, она видела только раздутый страшный силуэт. Огромное пузо на тонких ногах, грушевидная грудь, синяки под глазами и голубые реки вен на белоснежной коже. Запредельное уродство.       Иногда ей до ужаса хотелось забрать из столовой нож и отрезать этот живот. Существо, живущее там, не может… просто не может. Кушель опускалась на колени перед зеркалом и долго мучительно плакала.       Осень, мрачневшая три месяца, резко оголила сутулые плечи. Небо с каждым днём становилось всё светлее, и изредка выглядывало солнце. Здесь, в Тросте, снег не ждали, но ходили слухи, мол, там, за Розой, уже всё засыпало белой пеленой.       Разведка разделила продовольствие на две части: одну оставила в подсобке кухни, другую уложили во второй корпус. Там сухо и чисто, сказали. Вода в колодце стала почти ледяной, а с утра на траве во дворе виднелся седой иней. Скоро совсем похолодает, и поэтому комнаты утепляли старыми тряпками из мешковины, а очередь в ванную комнату тянулась дольше — пока нагреется, ждать надо.       Якуб принёс тёплое одеяло — только святые знают, откуда он его взял. Кушель не мёрзла, но одеялу была крайне рада. Даже обняла Якуба: тело до сих пор противилось верить в письмо Горсе и всячески жаждало этого человека. Якуб был тёплым и пах пеплом.       Конечно, Кушель думала о том, что случилось, и пыталась анализировать. Но не могла переступить через ту приятную черту рациональности, когда всё гладенько и понятно. После письма всё стало наоборот — шероховато и болезненно. Хотя многие углы как раз и вошли в нужную рамку.       Ветеран Разведки, хмурый ублюдок, тварь и паскуда. По слухам — извращенец и вор. По ещё более частым слухам: насильник и крайне омерзительный человек.       Кушель собирала разговоры об отце своего ребёнка, как бусинки на тонкую ниточку. Якуб родился в достаточно хорошей семье, как он и рассказывал — тут правда. Кушель во время очередного осмотра разболтала доктора. Оказалось, что женщина давно работает в Разведке и неплохо так прознала о Якубе. Он, в отличие от многих детей из простых семей, ещё в детстве научился писать и читать. Может, это корни, или что-то другое, вживлённое в плоть, но он очень любил работать с деревом. Ещё совсем маленьким вырезал себе игрушки и всякие безделушки, иногда продавал их на старом базаре.       Именно там его нашёл какой-то мрачный тип — доктор так и говорила: «мрачный тип». Он сразу подметил и худощавость Якуба — сможет легко куда угодно пролезть, и его ловкие руки, и некую образованность. Прочтёт, что надо, узнает, что спросят. Тот человек умер спустя год, но со дня их встречи вся жизнь Якуба стремительно пошла по косой, словно её кто-то неосторожно толкнул.       Якуб хватал всё налету: ему стоило один раз что-то увидеть, как он тут же это запоминал. Родился бы в более состоятельной семье, стал бы учёным или кем-то важным. Не стал, не вышло.       В тринадцать лет он уже был отличным карманным вором, благодаря этому и выживал. Ни разу не грезил свободой от себя самого, не искал пути спасения и не пытался узнать — что же там, ну, за Стеной. В нём не было ничего особенного.       Кроме того, что благодаря ему род Аккерманов однажды на мгновение замкнётся, чтобы спустя года снова благодаря ему же продолжиться.

абсурд гнильё ф а р с

      Когда Якуб был уже совсем взрослым, то нихуя не изменился. Он так же воровал и так же горел, будто цифры для него не играли никакой роли, а опыт прожитых лет обращался в труху. Он и в Разведку попал чисто случайно, едва ли не на спор. Лучший друг, читай — напарник по кражам — сказал, что Якуб трус и не сможет. Якуб смог. В двадцать лет стал офицером, хотя вообще был не особо-то и смельчаком и во время первой вылазки едва не сдох, засмотревшись на титана.       Серьёзно. В нём ничего не было. Он был хитёр, печален и груб. Таланты вора в Легионе особо нужны не были, — ну разве надо жизнь свою у смерти выкрасть, но тут уж меч поможет. А Якуб, кстати — тут доктор даже хихикнула, — с мечом никак не мог управиться. Ему оружие любого вида категорически плохо давалось.       Кушель сдавленно смеялась и кивала. Якуб, правда, хорошо дрался, она же в борделе видела. Но, да, наверное, меч — это не его. И, лишь думая про это, Кушель ощущала сдавленную тоску, охватывающую её за плечи.       Дал бы кто-то жизнь другую. Если бы она родилась чуть раньше, и в тот день, когда он, мальчишкой, проходил мимо того дома. Если бы она встретила его ещё в детстве, увидела бы и полюбила первой, самой чистой любовью. У неё же на самом деле всё гнилое и потасканное. Увидела бы и запомнила, чтобы через много-много лет…       е с л и бы, но н е т       Кушель вскидывала голову и горько усмехалась. Чтобы через много-много лет снова встретить его в проулке, потому что только Якуб, никого другого, никогда, только он, всегда. Вопреки и во имя.       Доктор ещё вспоминала, как однажды Якуба арестовали. Мол, поймали на глупости совсем. За него тогда куча народа просила — он же уже не грязь под ногами, а солдат Разведки. Всё равно Полиция очень желала его засадить хотя бы на лет пять или шесть, а когда нашли довольно обстоятельного свидетеля, то, вообще, пошёл слушок о казни. Но вдруг появился кто-то влиятельный — опять же слух, но какой яркий: кто-то из столицы, важный и чинный. Этот человек не просил, требовал, чтобы Якуба немедля отпустили.       Это было в апреле.       В мае Кушель прыгнула из окна своего дома, убегая от комнат, в которых её семья превращалась в кровавые пятна.       Доктор ласково гладила её живот и говорила, что надо больше пить воды. Кушель дёргала плечом, чуть ненавидя эти советы. Ей бы в воде топиться, а не пить её. Но спасибо.       Так наступил восьмой месяц.       Не любить.       Он приходил каждый вечер и всегда тошнотворно счастливый, влюблённый. И первые секунды Кушель ещё по старой привычке восхищалась его красотой, пыталась кинуться в объятия, прижаться. Она была несчастливая, влюблённая.       Якуб вытирал уставшие за день глаза, садился на пол у её ног. Обычно он приносил ей яблоки — Кушель не шла ужинать, ибо к вечеру начинала болеть голова. В этот вечер он принёс груши, усмехнулся, сказав, что слишком большой урожай и почти всё сбагрили на Разведку. На кухне уже варенье варят, говорят, малышу понравится. — Я сказал, что, может, ребёнок не будет сладкоежкой. Ты же рассказывала, что не можешь есть сладкое, верно?       Кушель кивнула. — А кухарка посмеялась и ответила, что все дети любят сладкое.       Кушель подняла ноги и закрыла их одеялом. — Эй, — он обернулся. — Ты, что, груши не ешь? Они крепкие, хорошие. — Что-то не хочется, — отмахнулась она.       Всё нормально.       Она вглядывалась в его лицо и не могла узнать. По чуть загорелому лицу теперь шли строчки из письма. И Кушель точно знала — их не отмыть.       Как он мог? Её пугало даже не то, что он творил в юности, а эта лживость, кошмарная мразотность. Якуб практически с самого начала знал, кто она, и даже не дёрнулся. Он ни словом, ни делом себя не выдал, принял её любовь и дал своё семя. Теперь она носит это отродье в себе — иначе как назвать плод от такого ужасного человека. Кушель нервно сжала пальцами простынь. — Кушель, — его рука коснулась её бедра, и по коже сразу же пошли мурашки. Кушель дёрнулась и откинула голову назад. — Что происходит? — почти неслышно. — Ты знал, — холодно произнесла она, смотря ему в глаза.       Якуб не был дураком. Ему даже не пришлось делать паузу, удивляться, переспрашивать. Он только глубоко вздохнул, откидывая голову назад. Запустил пальцы в густые волосы. — А когда ты это поняла?       Где-то близко, совсем-совсем рядом, словно за их спинами, какой-то дурак уронил свечу, вскрикнул испуганным ребёнком и сбежал. — Никакой разницы, Якуб. — Что это меняет? Ну, скажи мне, Кушель, что это, вообще, меняет? Станешь любить меня меньше? Уйдёшь? — он усмехнулся.       Кушель вздрогнула, смотря ему в глаза. Она снова словно попала в тот проулок, где пахнущий спиртом и порохом незнакомец прижимал её к себе. Поразительное ощущение пустоты, будто бы ничего кроме и не было. Якуб снова стал чужаком — пугающим и далёким.       Одним очень далёким маем, когда только распустилась сирень, маленькая шумная девочка обхватила руку своей строгой бабушки и чуть повисла на ней, слушая мелодичный голос с лёгкой хрипотцой.       Тем же очень далёким маем молодой мужчина, умывшись с утра ледяной водой, взял из коробка связку ключей и отмычек — один уж точно подойдёт. — Ты ужасен.       Стены будто бы вздрогнули, и раздался грохот, призрачно напоминающий гром. Кушель поморщилась, бросая взгляд на окно. Декабрь ведь, откуда быть грозе? — Лгунья, — засмеялся Якуб, хватая её за локоть. — Лгунья и маленькая дура, не желающая видеть правду. Ты встретила меня в Подземелье, и я хотел купить тебя, потом я приходил к тебе в бордель. Ты знала, что я убивал, знала, что у меня были интрижки с совсем юными девами. Знала, кто я такой. Кушель, что ты творишь сейчас? Не превращай всё в цирк, я тебя умоляю. Делаешь драму из правды, ты серьёзно? — Из-за тебя они все мертвы…

п о ч е м у т ы

— Правда? — его лицо на мгновение исказилось. — А без меня они бы, конечно, не отрыли тот ебучий замок?       По её лицу прошла тень отвращения. Кушель дёрнулась в сторону, забыв о тяжести живота, ей срочно захотелось скрыться от этого человека и его насмешек. Он был так невыносимо далёк, что, вглядываясь в его глаза, Кушель словно видела пустоту. И было невообразимо больно оттого, что её крохотная, столь тяжёлым трудом обретённая вселенная рассыпалась на атомы. — Ты… неужели ты не понимаешь… О, Святая Роза… Якуб, ты был там, ты открыл дверь! Я видела, как их всех убили. Всех, кого я любила! Ты знаешь, что испытывает маленькая девочка, когда её тётю насилуют прямо у неё на глазах? Или когда в брата стреляют? Или… — Я знаю, что испытывает человек, когда ждёт казни, а потом ему говорят, что он может быть спасён, если откроет замок одного дома. И всё.       Кушель резко вскочила на ноги. Пальцы жались в кулак так сильно, что побелели костяшки. Кровать скрипела под ней и раскачивалась, как старая лодка. — Кто тебя нанял? — сухо спросила Аккерман. — Этого я не знаю.       Оранжевые языки пламени лизнули каменные пороги, принюхались и, даже не поморщившись, пошли выше и выше к деревянным дверям. — Будто бы я сомневалась! — девушка спрыгнула вниз, даже не заботясь о животе, и сразу же ощутила лёгкий толчок. — Уверена, Горсе будет рад, если я расскажу ему всё, что знаю, и он снова поймает тебя. Уж теперь-то казни тебе не избежать. Интересно, а старик, ну, чьих дочерей ты опорочил, выступит против тебя на суде?       Она даже хохотнула, наслаждаясь тем, как его лицо снова становится отрешённо-печальным. Сукин сын. Кушель распадалась на части, наслаждаясь этой гремучей ненавистью. — Кушель.       Якуб медленно поднялся, потянулся к ней — как тонущий к берегу, но тут же застыл, обронил руки. Она стояла в паре метров от него в длинной белой рубашке, почти что светящаяся злобой.       Откуда-то из коридора послышался чей-то крик, и волной пронёсся странный топот. — Ты мне противен, Якуб.       Он кивнул. Принял как данность, как то, что всегда было на поверхности. Это для неё мир переворачивался, для Якуба же всё было на своих местах. Он просто встретил женщину, и ни разу не кольнуло ржавое чувство тревоги. Якуб любил её — целиком и полностью, и любовь для него искупила всё. — Что ж, рад это слышать. Кричишь, что потеряла всех, кого любила, и так легко отказываешься от меня. — Если бы ты умер, я была бы счастлива.       И закусила кончик языка. Конечно, она не хотела, чтобы он умер: потому что до сих пор была маленькой девочкой, которая более всего боялась остаться одна. — Ты просто ребёнок… Господи, — простонал он. — Как я мог на это купиться?       Но Кушель горела. Она уже смутно различала реальность и обман. Всё в ней требовало только мук на его лице. Она дрожала, мучилась, истошно просила ему страданий — больше и сильнее. Человек, давший ей такое огромное счастье, принёс и самое великое горе. И Кушель не могла вынести его пустого взгляда. — Это не твой ребёнок, — выпалила она, отдувая с лица прядь.

ЕСЛИ БЫ ТЫ УМЕР Я БЫЛА БЫ СЧАСТЛИВА

      Якуб чуть склонил голову вбок — почти по-птичьи, медленно моргнул. — Что? — Я несколько раз спала с одним человеком. Богатым и серьёзным. Спала уже после того, как ушла от Монс. Он заботлив и очень хотел детей. Может, это его семя?       Уголки его губ чуть дрогнули — будто он хотел посмеяться, но не смог. Качнул головой. — Кушель. Можешь ненавидеть меня. Но не играй со мной. Я знаю, чей это ребёнок. Он — мой.

КАК ТЫ СМЕЕШЬ БЫТЬ ТАКИМ КОГДА ВСЁ РУШИТСЯ

      Кушель гневно поджала губы и развернулась, желая немедленно сбежать. Ей хотелось хлопнуть дверью и скрыться подальше от всех, и чтобы никогда он не смел смотреть на неё, видеть не мог. Никогда, никогда.       Но неожиданно дверь раскрылась сама, и в комнату влетел Эрвин — суматошный и помятый. Юнец всегда следил за собой и дисциплиной и никогда не посмел бы так заваливаться в чью-то комнату. Он дышал часто-часто, как загнанный, глаза его слезились, а рубашка была в чём-то чёрном.       Якуб быстро подошёл к нему, опустил руку на плечо, вынуждая поднять голову. Эрвин за последнее время сильно возмужал и стал довольно высок. — С-сэр, — кашлянул он, — внештатная ситуация. — А подробнее? — Мы горим, майор.       Якуб сосредоточенно кивнул и стал плавно застёгивать пуговицы форменной куртки. — Рассказывай. — Кто-то не потушил свечу в старом ангаре. Я не знаю как, но огонь перекинулся на второй корпус. Там стояли ружья. Немного, сэр, но хватило. Сейчас второй корпус весь в огне. — Жертвы? — Нет. У нас же там только учебка и продовольствие. А после ужина никто туда не пошёл бы. — Кроме Лары, — сказала Кушель, нервно облизнув губы. — Она часто бродит по второму корпусу, ибо ей нравится быть одной. — Идиотка, — сквозь зубы проговорил Эрвин. — Майор, разрешите… — Отставить, — вздохнул Якуб. — Эвакуация, надеюсь, началась? — Да, — Эрвин так сильно кивнул, что его золотистые волосы вздрогнули. — По приказу командора мы вывели часть солдат во двор. Остальные силы направили на тушение пожара. — Значит, никто не проверяет пропавших? — Я вот пришёл за вами. А ещё пара человек заботится о гражданских. — Доктор в порядке? — осведомилась Кушель. — Да-да, она уже на улице и помогает остальным. — Что ж, — Якуб вскинул голову, чувствуя, как груз спонтанной усталости плавно опускается на его старые плечи. — Иди тоже вниз и помоги ей. Эй, — он поднял с пола свой револьвер. — Отведи её в безопасное место и не своди глаз.

ЗАКРОЙ СВОЙ ГНИЛОЙ РОТ

— Но… — Отставить. Это приказ, солдат.       Якуб чуть сжал плечо Эрвина и наклонился к его уху. — Что бы ни случилось, будь с ней и заботься. Понял?

г о р и в а д у

— Будет исполнено, майор.

ад — во мне

— Чудесно, — Якуб слабо улыбнулся и посмотрел на Кушель. — Идите.       Она не хотела показывать этот жалкий интерес, равный страху — страху потерять его. Но всё-таки рот её ослушался. Спросила: — А ты куда? — Буду искать Лару. Или, может, кто-то ещё остался во втором корпусе.       Тело само — всё само, она не виновата — дёрнулось, потянулось к нему, захотело снова ощутить его. Кушель ухватила его за руку. — Не надо, Якуб, прошу тебя.

никтонеуслышит.

— Тебе не о чем волноваться, — сказал он, выходя прочь. — Даже если я умру, ты, как и говорила, будешь счастлива. нет.

***

      Четыре года спустя, когда дверь громко хлопнула, впустив в дом слабый ветерок, Кушель поморщилась, просыпаясь после спокойного сна. Вздохнула, ещё не раскрыв глаза, натянула одеяло по самый нос.       В комнате зашуршали, зазвенела посуда, а потом звучно скрипнула старая кровать. — Мама! Мамамамама! Мама, проснись! Ну, ма-а-а-а-м. Мама, вставай! Ма-а-ам!       Ребёнок прыгал на кровати, сминая серую простынь и размахивая крошечными ручонками. Кушель зевнула и медленно раскрыла глаза, пытаясь хоть немного сосредоточиться. — Леви, хватит кричать, — она попыталась говорить строго, но не вышло. У сына было слишком уж возбуждённое лицо. — Что случилось? И, вообще, — откинула одеяло, — какого дьявола ты выходил на улицу?! Я же говорила, что ты маленький ещё, чтобы ходить там одному.       Мальчик закусил губу и опустил взгляд. Кушель ругала его редко, но в ней всегда было что-то такое хмурое, громовое, и он пугался её гнева. — Ладно, — вздохнула Кушель, протягивая руки. — Иди сюда.       Леви слабо кивнул и, словно пробуя илистое дно, осторожно наклонился и лёг возле матери, прижимаясь к ней всем телом. — Я нашёл ежа, — тихо сказал он. — О, правда? — усмехнулась Кушель. — И где он? — Там, в углу. Я дал ему молока. Я правильно сделал? — Да, ты молодец.       Прижалась губами к жёстким чёрным волосам сына. — Хотя ты у меня сам как ёжик — колючий и маленький. — Я не маленький.       Кушель засмеялась и уткнулась носом в хрупкое детское плечо. Мальчик поморщился и еле слышно вздохнул, обнимая мать за шею. От Кушель пахло имбирём, травами и тёплым молоком. — Ма-а-ам. — Что, ёж? — Я не ёж, — сказал Леви, но всё равно засмеялся. — Мама, ты любишь меня, да?       Кушель замерла, прислушиваясь к своему равномерному дыханию. Затем чуть привстала и обхватила сына за талию, чтобы видеть его всего. — С чего такие вопросы, Леви?       Он не ответил, только мотнул головой и крепко обнял её. Кушель тихо рассмеялась, чувствуя тепло маленького тела. Сын, родной сын, её плоть и кровь, такой не по годам умный и смелый мальчик.       Как же она ненавидела его когда-то.

***

      Рука Эрвина была горячей и чуть влажной, он волновался, но вида не подавал. Они только выбежали из замка, как он тут же схватил её за край плаща и почти что строго указал куда-то в толпу. Кушель разглядела там светлые волосы доктора.       Вокруг была дикая суета. Все бегали, кричали, носили воду, что-то требовали. Доктор спокойно осматривала тех, кто надышался дыма, мерила пульс, просила поднять головы. Глаза чуть красные, но это ничего — от дыма. Когда подошла Кушель, она слабо кивнула. — Лучше отойди подальше, а то дыма наглотаешься, а тебе ещё рожать.       Весь двор был усеян солдатами, как поле пшеницей. Даже цвет один — светло-бежевый, почти золотой. Кто-то был почти голый, видно, готовился ко сну. А вокруг было холодно и ветрено. И впереди — целая ночь.       Кушель брела мимо солдат, изредка поднимая голову, все были такими чужими, хоть бы одного вспомнить. Эрвин, в отличие от многих, не суетился, всё делал расторопно и совершенно спокойно. Она видела его светлые волосы, — он тоже оборачивался и искал её в толпе.       Огонь алчно сжирал корпус и довольно выглядывал из маленьких окон, размахивая смердящей рукой. Кушель услышала, как хрустнули балки и кто-то с грустью произнёс: «потолок валится». В глазах защипало, и она отвернулась. Пока шла к воротам, всё время ощущала на спине взгляд небесно-голубых глаз. Не обернулась.       На посту стоял Костас и нервно курил, молча всматриваясь в пламя. — Я ухожу, — сказала Кушель. — Я вас не пущу, — резко покачал головой, выплёвывая сигарету. И тут же, словно испугавшись, подпрыгнул к ней и затушил ботинком. — Если я вас отпущу отсюда ночью, да и в таком-то положении, Якуб с меня шкуру сдерёт.       Кушель вскинула голову и медленно качнула головой. — Не сдерёт. — Да как же…       Она засмеялась и снова посмотрела на огонь, уже полностью скрывший второй корпус. — Не сдерёт, — повторила. Крепко-крепко зажмурилась, чтобы не видеть огня.       И будто бы нарочно в дурной её голове кто-то робко затянул:       Солнечный зайчик игрался в саду.       Он бежал по высокой траве:       Среди роз и цветов полевых.       Кушель вскрикнула и распахнула глаза. Нет-нет-нет, не сейчас. Ещё немного надо потерпеть, и всё закончится. Всё, наконец, закончится.       В животе слабо кольнуло, и она ощутила ноющую боль, резко обернувшуюся ударом в районе пупка. Будто метафора жизни, летящей на свет, воплощалась в реальности: тут и свет, тут и жизнь, тут и пламя, и смерть. Все мысли пропали разом, и Кушель чувствовала только, как всё внутри её тела вдруг становится непомерно большим.       Настало.       Кушель вцепилась холодными руками в куртку Костаса и произнесла одними губами: — Я ухожу, солдат. Скажешь майору, что я там, где была всегда. Он поймёт.       Дёрнулась, скривив рот, словно от ненависти. А если не поймёт — так тому и быть.       Обхватила себя руками — плащ с трудом сошёлся на огромном животе, и спешно пошла прочь от горящего штаба Разведки. Она шла долго, топча туфлями холодную брусчатку. Закрывала воротом лицо от ветра и опускала глаза вниз. Ветер поднимал её волосы и превращал прядки в тонкую вуаль. Кушель убирала их и шла дальше, чувствуя, как начинают болеть лодыжки, а пальцы каменеют от холода.       И, когда ей стало совсем холодно, она облегчённо выдохнула. Впереди показалась знакомая дорожка, ведущая к борделю Луизы Монс.       Кушель рассмеялась — как маленькая девочка — и пошла быстрее. Почти рухнула к дверям и стала бить кулаками. Ей хотелось кричать, топать ногами, вопить, но руки замёрзли, а в голове стоял сплошной монотонный шум.       Дверь распахнулась, и из зала вырвался тёплый, золотистый свет. Кушель прищурилась, рассматривая крупную фигуру Ивель. — Не поможешь? — спросила она совершенно равнодушным голосом.       Глаза Ивель чуть расширились, и она оглянулась назад. Там, медленно покачиваясь на стуле, кашляла в окровавленный платок Луиза Монс. — Пускай её, — сказала Луиза и снова закашляла. — Не видишь, девка рожает.       Кушель опустила ладонь на живот, чуть надавливая пальцами.       Живой, пожалуйста, будь живой.       Умриумриумри.       Только родись живым, дорогой.       У м р и       По худым ногам Кушель потекли околоплодные воды.

***

— Мальчик, — сказала Луиза Монс.       Кушель не смогла ничего ответить, молча отвернулась к стенке. Ребёнок не плакал и не издавал никаких звуков, и она на мгновение подумала, что он мёртвый. И всё равно ничего не сказала. Она не знала, что хуже. Пустота внутри живота казалась огромной и болела, между ног всё горело от той же боли, а голова шла кругом. Кушель не хотела ничего — ни спать, ни есть. Даже дышать ей было тяжело.       Через пару часов она услышала кашель Луизы и звон посуды. Потом ребёнок слабо захныкал. — Я его умыла, — сказала Монс.       Она говорила очень тихо и без прежней издёвки. И Кушель вдруг поняла, что Луиза правда умирает. — Хочешь искупить вину — не старайся, — произнесла, и сама удивилась тому, как надрывно звучит собственный голос. — Если ребёнок умрёт, потому что родная мать даже не смотрит на него, Олимпия, то я, выходит, твою вину искуплю, — и Монс засмеялась своим омерзительным, высокомерным смехом.       Кушель согнула ноги в коленях и зажмурилась. — Пойди прочь. — Ты, вообще-то, в моём доме, девчонка, имей хотя бы совесть. Ещё скажи спасибо, что я пустила тебя. Как тебя этот мужчина, вообще, отпустил такую? — Я к у б, — произнесла Кушель одними губами.       Чуть седые виски, густые волосы, колючая щетина, вечно печальный взор. — Якуб, — повторила она, чувствуя, как имя застывает на языке. — Он меня не отпускал, я сама ушла. Но он найдёт меня, как и всегда находил. Ну, — Кушель усмехнулась, — тебе ли, Луиза, не знать. — Он, наверное, и правда любит тебя, — сказала Монс. — Да, — кивнула Кушель и улыбнулась почти что счастливо. — А я люблю его. И он вернётся ко мне, обязательно вернётся. И я ему всё прощу. Вначале буду очень злиться и даже ненавидеть, ударю его… Может, и сломаю что-то. Но всё равно прощу, уже простила ведь… Или, — она раскрыла глаза и уставилась в потолок. — Или до сих пор зла? Знаешь, я очень плохо понимаю свои чувства. В голове какой-то невыносимый шум. Но Якуб придёт, и всё станет ясно. Я уверена.       Луиза с трудом встала со стула и, шаркая, подошла к кровати. Накинула на Кушель скинутое одеяло. — Хорошо, а теперь спи. Тебе нужно отдохнуть.       Когда она очнулась, то физическое спокойствие осталось с ней. Боль плавно отступала, и Кушель уже могла нормально дышать и ощутила чувство голода. Она чуть приподнялась и осмотрелась. Всё вокруг было ей почти родным, но за этот год, когда её тут не было, многое претерпело изменения. Здесь было очень тихо, столики пододвинули ближе к стене, убрали длинные люстры.       Кушель подумала, что надо бы спросить Луизу, чем они занимаются теперь. Кажется, бордель до сих пор жив, но тут никого не было, и вверху она не слышала голосов. Может, девочки ныне квартировались где-то ещё. Она уже было раскрыла рот, чтобы высказать свои мысли, но вдруг раздался странный писк, что совсем не был похож на мышиный. — Что это?       Она опустила ноги на пол. — Это ребёнок, — крикнула Ивель из кухни. — Он проголодался. — Он жив?       Кушель без всякого любопытства посмотрела на стол в углу — на нём покоилась небольшая корзинка, покрытая смятой тряпкой. Там, укрытая от всех глаз, неловко суетилась новая никому не нужная жизнь. — Я думала, он умер. — И спокойно спала, — без упрёка сказала Ивель. — Слушай, это мальчик. Он выглядит вполне здоровым, хоть и мелкий совсем. Ты бы его покормила бы, а то помрёт ведь. — Неважно. — Если хочешь, я найду кормилицу.       Ивель подошла ближе и встала над Кушель, пытаясь рассмотреть в безразличном лице молодой матери хотя бы каплю сострадания. Кушель ничего не ответила. Живот уже практически не болел, поэтому она смогла встать. Ноги чуть дрожали, казались ватными, но медленно идти было вполне возможно. Шатаясь и хватаясь за спинки стульев, Кушель кое-как дошла до корзинки.       Ивель права. Ребёнок был совсем маленький — у тощей Кушель не родился бы никто крупный, а тут ещё и недоношенный. Клок чёрных волос торчал вверх, забавно троясь. Серые, почти бесцветные глаза глядели по сторонам. Кушель наклонилась и тут же услышала тихий писк. Вздрогнула. — Он что, пищит? — Ага, — зевнула Луиза. — Странный какой, — дёрнула плечом Кушель. — И что с ним делать?       Луиза поморщилась и отодвинула от себя миску с похлёбкой. Вздохнула, как вздыхают только учителя, встретив крайне нерадивого ученика. — Слушай, я не святая и, честно, плевать хотела на тебя и твоего выблядка. Была бы здорова, то выкинула бы его в помойную яму, а тебя бы высекла. Провалялась мне тут два дня, принцесса какая! Мы даже не работали из-за тебя, а ты хотя бы знаешь, какие это убытки?! Ты всегда делала вид, что особенная. Но знаешь, что, Олимпия? Ты такая же потаскуха, как и все. Что, думала, нашла мужчину своей мечты? Я видела таких, как ты. Ч-ёрт, — засмеялась Монс, — да каждая девка такая. Думаете, что нашли счастье, а в итоге все либо в петле, либо снова здесь. Ты физически не могла быть счастлива там, потому что всё твоё тело испорчено, а ты даже в своей собственной голове не смеешь рассчитывать на радость. Вся ирония в том, Олимпия, что люди делятся на тех, кто получает всё, и тех, у кого всё забирают. Мы — вторые. Поэтому вымой себя, приведи промежность в порядок и завтра начинай работать. Или немедленно возьми этого ребёнка и убирайся вон.       На зал обрушился звонкий смех. Кушель положила ладонь на всё ещё ноющий живот, отклонилась назад и засмеялась. Всё её тело сотрясалось, она чувствовала, как слёзы подступают к глазам. — Что ты несёшь, Монс? — спросила она, задыхаясь от смеха. — Как я могу взять этого ребёнка, если он… — запнулась. Расправила плечи. — Он что? — тихо поинтересовалась Ивель. — Он… о, Сина, — простонала Кушель. — Разве вы это не видите? — Что? — Это! — закричала Кушель и взмахнула руками. — Я не могу на него смотреть и брать на руки тоже не могу, потому что это так сильно видно. Так сильно…       н е в ы н о с и м о       Ивель и Луиза неохотно переглянулись. — Милая, — Ивель старалась звучать как можно ласковее, ибо Кушель до сих пор странно тряслась, а руки её застыли в воздухе. — Что видно?       Кушель резко обернулась и внимательно посмотрела на Ивель. Долго и прямо. Её серые глаза на мгновение чуть расширились и заблестели. — Он же так похож на Якуба. — Ох, милая…       Ивель хотела сказать что-то ещё, не смогла. Кушель вдруг глупо дёрнулась, мотнула головой, точно отвергая всё, что случилось, было или однажды будет. Уставилась на свои ладони, и, словно увидев на них что-то ужасное, закричала. Весь шум, что стоял в её голове, вдруг прорвался наружу, и Кушель не могла никак заткнуть его. Она шаталась как маятник, кричала. — Он так похож… а я не смогла… я не смогла…       Она обхватила себя руками, пытаясь крепко обнять и успокоить. Упала на колени. — Я должна была беречь его… Якуба… но как я могла? — Эй, — Ивель опустилась рядом с ней. — Что случилось? — Я… — Кушель медленно моргнула и уставилась в пространство перед собой. — Я ненавижу Якуба. И люблю его. Больше всего на свете. Я, — взгляд Кушель был стеклянным, пустым, — возненавидела его так сильно, что пожелала смерти. Я у… — не смогла говорить, завыла, рухнув головой вниз. Благо упала на плечо Ивель. Вцепилась худыми пальцами в полную руку женщину, мотнула головой. — Я совсем потерялась. — Знаю-знаю.       Ивель стала гладить её по чуть влажным от пота чёрным волосам. А Кушель продолжала плакать и плакала до тех пор, пока совсем не ослабла и не уснула.       Утром другого дня Кушель обнаружила себя в постели, а вокруг не было никого. На стойке она нашла стакан с молоком и яблоко. Даже усмехнулась. В голове — чудо — стояла лютая тишина. Даже качнулась, чтобы проверить, не померла ли. Но тут же вздрогнула, нет, жива. Вокруг было так тихо, что, даже когда ела яблоко, не смогла расслышать хруста.       Босиком обошла зал, осторожно прикасаясь ко всему: старые деревянные столы, изогнутые спинки стульев, аккуратные блюдца, пыльные бутылки… Здесь всё было ей знакомо. Кушель осушила стакан молока и внимательно посмотрела на стеклянное дно.       Ничего не почувствовала.       Поднялась наверх, хорошенько умылась. Нашла чистое полотенце и вытерлась. Осторожно обошла все комнаты: кое-где были вещи, а это значит, тут до сих пор кто-то да живёт. Спустилась вниз, чувствуя лёгкую бодрость после омывания тела.       Вздохнула и словно вынырнула из вакуума тишины, наконец, признав, что здесь есть звук. Один, слишком уж громкий, дикий.       Писк.       Кушель сжала губы и с хлопком опустила ладони на стол, где до сих пор стояла корзина. Ребёнок тут же замолчал. — Я тебя не люблю, — сказала она.       Серые глаза равнодушно смотрели в потолок. — Я хотела, чтобы первым тебя на руки взял он.       Ребёнок дёрнул крохотной ручкой. Он был совсем слаб и едва шевелился. — Но, может, Монс права, и я просто дура? — рассмеялась Кушель, склоняясь к ребёнку. — Эй, мышонок, ты всегда будешь так пищать?       Она взяла ребёнка на руки, стараясь не прижимать его к себе. Качнула, пытаясь успокоить, но младенец, кажется, даже не нервничал. Он просто хлопал ресницами, морщился и смотрел вверх. — Меня зовут Кушель, — сказала она. — Я твоя… мать

мать

мать

— Я тебя родила, — выпалила Кушель. — И теперь нам придётся быть вместе, хотя это будет, кажется, очень сложно, — она усмехнулась. — Я пока не знаю, что мы будем делать, мышонок, но обязательно что-то придумаю.       Ребёнок был совсем крохой, и она легко могла держать его, согнув одну руку. А второй Кушель расстегнула мелкие пуговки рубашки. Белоснежная грудь набухла от молока и болезненно ныла. — Нет у тебя ни рода, ни семьи, — сказала Кушель и прижала младенца к груди.

***

— Сегодня куплю тебе что-нибудь вкусненькое.       Леви сидел на кровати и смотрел на спину матери, Кушель плавно расчёсывала свои длинные волосы. Её движения были легки, а в треснутом старом зеркале отражалась улыбка. — Мы пойдём на базар, мне надо купить мыла. Но если останутся деньги, поищем тебе абрикосов. Ты же любишь абрикосы? — Ну да. — «Ну да»? — скривилась Кушель. — Ты же воспитанный мальчик, не говори, как будто слов не знаешь.       Леви скривился, недовольно отведя взгляд. Он никак не понимал, зачем мать заводит такой разговор, зачем обучала его буквам, зачем потратила деньги на букварь. Ему совсем незачем читать.       Они жили в крохотной комнатке-пристройке. Иногда, когда шли дожди, их затапливало, и Кушель всю ночь черпала воду. Ели они один раз в день, да и то, если она принесёт деньги после ночи. Раз в неделю забегала Ивель, пару раз она принесла кое-какие вещи. Откровенно говоря, Леви донашивал чью-то одежду, и хоть Кушель тщательно отстирала её в холодной реке, она всё ещё воняла чужим телом. Кушель уходила каждую ночь, запирала двери, просила Леви никого не впускать. Утром она долго спала, и Леви приходилось проводить время одному. Он сидел на земле возле дома, слушал шуршание крыс в яме напротив. Иногда бродил вокруг, изучая всё, что попадалось ему на пути. Потом Кушель просыпалась, и Леви срочно бежал домой: мать всегда гневалась, если он куда-то уходил. Мелкий ещё. Она умывалась, расчёсывала запутанные после сна волосы, и они шли гулять. Если деньги были, Кушель всегда покупала ему что-то вкусное. Сама ела редко. Смеялась, говорила, что сыта. После обеда они садились на кровать — помимо неё и комода мебели в комнате не было. Кушель открывала потрёпанную книгу и водила по ней пальцами. Леви суетливо хмурился и пытался поскорее свалить: столько дел, столько дел, надо ещё найти воды, чтобы умыться на ночь. Но Кушель властно дёргала его за рукав и вынуждала глядеть в книжку. Ей почему-то очень хотелось, чтобы все буквы были ему понятны, а слог давался легко. Где-то внутри своего окаменелого сердца Кушель истошно мечтала.       Однажды это ему, маленькому, понадобится. И буквы, и слова, и цифры. Она не знала, как и где, но точно в это верила.       Кушель накинула на плечи лёгкую шаль, прикрыв фиолетовые синяки. Она боялась, что Леви их заметит, спросит, откуда. Она всегда говорила ему, что ночью убирается в одном заведении, и поэтому на утро хочет спать и у неё болят ноги. Не говорить же мальчишке, что каждый вечер Кушель красит губы старой алой помадой, стягивает трусы и возвращается в бордель, где в бликах света её лицо выглядит болезненно-слабым, и именно такое нравится клиентам. Не говорить же ему, как ей страшно и тоскливо от мысли, что он сможет узнать хоть что-то. — Леви, помоги-ка мне.       Она подошла к кровати и чуть наклонилась, позволяя ему дотянуться до её шеи и застегнуть небольшой крючок на платье. — Оно вот тут чуть порвалось. — Знаю, мышонок. — Когда стану старше, — медленно произнёс мальчик, — я куплю тебе красивое платье. — Фиолетовое. — Почему? — Я люблю этот цвет, — засмеялась Кушель и коснулась губами чёрных волос сына. — Пошли, а то базар закроют.       Они пошли на рынок, неторопливо и прогуливаясь. Леви не любил, когда его держат за руку, но далеко от матери не отходил. Смотрел во все глаза на её худой силуэт, красиво покачивающееся от ветра голубое платье — какая же она, всё-таки, красивая, его мама, тонкая струнка, ветка сирени: нежная и грациозная. На руках у неё звенят браслеты, волосы — чёрный уголь, расплавленный солнцем, Кушель улыбается, смотря на маленького сына, и в уголках её глаз рисуются крохотные морщинки.       На неё, конечно, заглядывались. Кто-то даже оборачивался вслед, любуясь худой фигурой и ясными серыми глазами. Было в ней что-то совершенно магическое, эфемерное, словно весь опыт прошлых лет и умение быть желанной обратилось призрачной тенью и возлегло на плечи.       Кушель широко улыбалась и указывала пальцем в сторону, мол, смотри, мышонок, как там красиво. Леви хмурился и кивал. Не_интересно. Лучше бы они пошли туда, где нет толп. Когда их взгляды пересекали, Леви всегда замечал тихую печаль в её глазах — серая вода.       Они расплатились за мыло — оно пахло лавандой и мокрой солью. Кушель, рассчитав монеты в ладони, купила маленький кулёк абрикосов. Сразу же отдала его Леви, прекрасно зная, что он не возьмёт ни один в рот, пока не отмоет их.       Кушель развернулась, чувствуя, как поднимается ветер, и чуть зажмурилась из-за пыли. Её кто-то легонько ударил по плечу. Она тяжело вздохнула и резко обернулась, желая немедленно ответить грубияну, но тут же неловко застыла, растерянно уставившись на молодого мужчину перед собой. Смуглый, в помятой серой рубашке и в фирменной куртке Легиона. Она осмотрела его с ног до головы, чувствуя, как водоворот памяти разевает пасть у её ног. — Кажется, я не обознался, — ухмыльнулся мужчина. — Это правда ты, Оли. — Костас, — кивнула Кушель, внимательно изучая его лицо. — Ты сильно возмужал. — Хах, — он неловко запустил пальцы в волосы. — Приятно слышать это от тебя… то есть, от вас. Как же мы давно не виделись. — Ну да, прилично.       Леви вцепился в подол её платья и вскинул голову вверх. — Ой, — Костас улыбнулся и склонился к ребёнку. — А это кто? — Это Леви. Он не особо разговорчив с чужаками. — Ну-у-у, — протянул Костас, — не такой я уж и чужак. Знаешь, парень, можно сказать, мы с твоей мамой были как-то соседями. Целый год обитали под одной крышей. Вот видишь, — он тыкнул пальцем в нашивку на куртке. — Твоя красавица-мама жила в штабе Разведки. Представляешь?       Леви медленно кивнул. Ему было всё равно на этого шумного мужчину и на то, чтобы было прежде, и ещё более всё равно на дурацкую нашивку. — Как твои дела? — спросила Кушель, искренне радуясь тому, что встретила его. Костас всегда казался ей довольно хорошим человеком. — Я женился. — О, поздравляю тебя, и кто счастливица? — Ты её не знаешь, она новенькая. Пришла к нам совсем недавно. Но знаешь… — он смущённо почесал кончик носа. — Я сразу влюбился. — Это же чудесно, — засияла Кушель. — Очень рада за вас. А как дела у доктора? У Сэм… или как её звали?.. Как там Эрвин? Он же, наверное, майором стал?       Она задыхалась от вопросов, и ей хотелось узнать всё о месте, что покинула так срочно в ту ужасную ночь, полную огня и боли. Они отошли чуть в сторону, чтобы не мешать идущим мимо людям. — Эрвин сейчас в столице, у него небольшая командировка. Он пока не майор, но всё идёт к этому. Талантливый парень, — ухмыльнулся Костас, и на его лице показалось что-то, напоминающее искреннюю гордость. — Сэм пострадала на последней вылазке и теперь ушла на покой.       Кушель вздохнула. — Хорошо, что Сэм всё же выжила. — Ну да. Доктор уволилась, хах, кричала, что устала вытаскивать нас, неблагодарных, с того света. — Это похоже на неё. — Слушай, — серьёзно начал Костас, наклоняя голову в бок. — А ты как? — Ну, знаешь, Костас, — сказала Кушель, поднимая на руки сына. — Мне, конечно, сложно, но Ивель помогает, да и местный пастор к нам добр, и я могу брать у него немного молока. Леви очень любит молоко… — она завела за ухо чёрную прядь волос. — Мы справляемся, спасибо тебе за интерес. А, когда… — запнулась, отвела взгляд. — Когда Якуб вернётся, станет ещё лучше.       Жить пока можно, но всё станет лучше, когда он вернётся к ней.       Лучше, да.       Только бы Якуб вернулся.       ахахах

ахахаха

спаси и сохрани.