Ничего не слышу. Никого не чувствую.

Why can’t this kiss be true? Why won’t you please let me through? I don’t understand why you always push me away…

      Зима. Не только в России она имеет привычку лишать своим полновесным превосходством и без того хандрящую по теплу землю первых дней весны. За одним лишь исключением. В отличие от изнывающего в бессмысленном исступлении Ивана, Канада не имел обыкновения испытывать удушающие зимние приступы русской хандры: когда снег за окном все валит и валит, ветер завывает в трубе камина, а не печи, а все подъезды к уединенному дому завалены уже слежавшимися сугробами настолько, что лежишь, смотря в некогда белоснежный потолок и думаешь, что, наверно, ты тоже такой же сугроб. Снегурочка, умная, ленивая — не прыгнувшая через костер, а решившая дождаться весны и медленной приторной смерти, которую та несла.       Брагинского тошнило от этих идеально вычищенных дорожек и от сказочного вида домика, из трубы которого лишь тоненькой струйкой, словно невзначай, сочился дымок. Почему-то все казалось до безумия неправильным. Казалось, будто вообще вся жизнь России превратилась в болтанку, выплеснутую на старую грязную сковороду. И лишь сегодня, наверно, до него впервые дошла одна до того глупая истина, до которой ему пришлось шагать двадцать слишком лет — что, в принципе, не так уж и долго, но все же ощутимо.       Америка разрушил его. Победил в войне и разгромил и так хромающую связь с народом до основания. Россия не страна. Не связан с народом. Он просто что-то. Что-то неправильное, иррациональное — просто сгусток чьих-то чувств, возникший только оттого, что орлу с Олимпуса надоело топтать и раз за разом разносить его по ветру. Иван резко выдернул руку. Захотелось вмазать по этой удивленной роже.       — Рука замерзла, — буркнул Россия, сунув руки в рукава чужой, наброшенной на плечи куртки, и пошел дальше, не обращая внимания на остановившегося Джонса.       — Не знал, что ты можешь мерзнуть. Иван сжал зубы. Забавно.       — Злой и страшный серый кардинал что-то новое узнал?       — Я по-твоему злой и страшный? Неужели боишься меня? — Америка дразняще ухмыльнулся и, наконец, нагнал русского, тут же останавливаясь вместе с остановившимся Брагинским.       — Да, — американец на мгновение замер, неверяще всматриваясь в прищуренные глаза напротив, но уже через пару секунд отмер, понимая, что с ним просто играют — разводят на правду или действие.       — Ха, мог бы и соврать. Герою больно от твоих слов, — Джонс махнул рукой и вновь зашагал в сторону дома, в окне которого уже был виден прилипший носом к стеклу медвежонок его брата. — Герой не может быть страшным!       — Уродец.       — Эй! Хватит! Чувак, признай, что я красавчик!       — Признаю, что ты сын Байльшмидта… и от куртки твоей воняет. Вонючка.       — Так отдай.       — И тебе не будет жаль меня, когда я замерзну насмерть?       — А с чего бы мне…       — Альфред! Иван! — русский буквально подскочил от неожиданно громкого окрика и, содрав с себя чужую куртку, в один шаг сократил расстояние между собой и Джонсом, всучив вещь владельцу быстрее, чем вылетевший из дома Мэттью успел соскочить с ведущей к двери лесенки.       — Можешь не благодарить… — сначала даже как-то удивленно проводив взглядом тут же обогнавшего его Ивана американец скривился, наконец понимая, к чему это.       — Вы чего здесь? Мне босс звонил, сказал, — слегка запыхавшийся канадец лишь метнул непроницаемый взгляд на брата и тут же, будто не замечая его больше, начал осматривать русского, — сказал, что звонили из России, вас искали. Что вы опять…       — Канада, мы не могли в доме все обсудить? — Иван с трудом растянул губы в вежливой улыбке и постарался аккуратнее сжимать одеревенелые от холода пальцы в кулаки, чтобы это не выглядело так, будто он хочет набить всем вокруг рожи.       — Д-да, конечно-конечно, чего это я…       — И, Мэттью, не одолжишь телефон на секунду? — Брагинский обернулся на что-то пробурчавшего Америку, с некой тоской в груди последний раз взвешивая, будет ли стоить свеч то, что он затеял. — А то мой в Москве остался.       Зайдя в отапливаемый явно не только этой, скорее декоративной печкой дом, Брагинский схватил предложенный мобильный телефон, осведомился о местонахождении санитарной комнаты и тут же направился туда, по пути одеревеневшими пальцами набирая зазубренный номер.       — Алло, тебе еще чего?       — Наташа, это я, — Иван понизил голос до едва слышимого шепота — без сомнений, телефон Канады прослушивают, но так у него хотя бы будет время… в отличие от того, если подкравшийся к ведущей в ванную двери Альфред услышит всё прямо сейчас.       — Ваня! Мне звонили, что у вас там случилось? — Беларусь сначала вскрикнула, судя по звукам, явно вскакивая и что-то опрокидывая. — Почему ты звонишь с телефона Канады? Тебя похитили? Это Америка? Я сейчас же..!       — Наташа, — мужчина сипло с нажимом вернул внимание сестры к себе. — Наташа, у меня есть к тебе одна просьба, — Россия вздохнул, закусив губу и последний раз взвесив все мизерные «за» и все катастрофичные «против». — Но если ты откажешься — я пойму…       — Что я должна сделать?       — Просто скажи. Ольга уже улетела из Минска?       — Через час у нее самолет.       — Останови её.       Да, конечно, он будет жалеть об этом. Но не сегодня. Сегодня ему нужно бороться за свою шкуру. Нет, он не святой. А внешнеполитический застой может его убить. И если он не будет бороться, то погибнет — как-то неожиданно поражение, нанесенное маленькой колониальной страной, выбило из него эту простую истину. Хватит. Украина хочет куда-то стремиться — пускай. Он тоже хочет. Тоже хочет стать Западом. Хочет стать Востоком. И ему не помешает драгоценный ошейник Золотой Орды, прорвавший его кожу по всей длине Урала. Россия не собирается быть Севером. А потому тихие и все такие же нежные слова сестры прокатываются по похолодевшему нутру теплотой. — Как скажешь, братик.

***

      Россия сделал шаг и, покачнувшись, опустился на колено, неспособный удержать равновесие. Его сильно мутило. Во-первых, и так не особо полное сил тело сдавало после второй за последние пару часов телепортации, а во-вторых, Украины не было дома, и, мягко выражаясь, она не была рада прибытию брата без ее ведома: в том, что сестра уже знала об этом, сомневаться не приходилось. Нужно было спешить. Пришлось встать.       Солнце еще даже и не думало вставать. Однако, хоть и споткнувшись пару раз в полной темноте о какой-то то ли шланг, то ли еще что, Иван все же доковылял до порога небольшого домика. Когда-то он лично строил его. Брагинский поморщился и только занес руку, чтобы постучать в, казалось, совсем недавно перекрашенную дверь, как она словно по мановению волшебной палочки распахнулась.       — Ты.       — Я.       Россия замер, пытаясь рассмотреть что-то помимо тонкого силуэта в дверном проеме. Некогда совсем еще юноша подрос и, наконец, перевалил через отметку «довольно миловидный молодой человек». Явно только вскочивший с постели, в одних шортах он выглядел встрепанным и сонным, что отнюдь не мешало ему всем своим видом показывать, как сильно он не рад ночному гостю. В сердце неприятно кольнуло. Пришлось переступить с ноги на ногу, чтобы похолодевшие ноги не подвели в очередной раз.       — Пошёл вон.       — Василёк… — Иван и договорить не успел, как от грубого толчка в грудь приземлился на пятую точку. Видимо, не ожидавший этого парень даже дернулся было, но тут же отступил назад, складывая руки на груди. — Как грубо.       — Как грубо! Как грубо! Вот так театральщина! Да мне посрать, друг мой, — молодой человек наиграно взмахнул руками и, будто старая мамаша из какого-нибудь спектакля, покачал головой. Он всегда был не в меру эмоциональным. Но в отличии от того же Америки с его, скорее, дикими эмоциями, Василий был взращен на премьерах Александрийского и примерах всех портов России одновременно.       — Вася, хватит, ты должен… — России опять не дал договорить, на этот раз — взрыв деланного мефистофельского хохота.       — Я должен! Я должен! — Иван поморщился. Он никогда не умел общаться с кем-то в подобном ключе, будто бы с клоуном. И если раньше эта детская полуактерская напыщенность и забавляла, то сейчас, когда времени было, мягко говоря, в обрез, это казалось слегка глупым. — Читай по губам: по-шёл к хе-рам!       — Вещи собирай! — Брагинский, выбешенный таким открытым хамством своего бывшего почти-сателлита, было рявкнул, но, тут же проведя ладонью по слегка дрожащим губам, продолжил уже спокойнее: — Ты едешь со мной.       — Чего? — на секунду опешивший парень довольно быстро пришел в себя, но еще какое-то время, как ни старался, все равно не мог выдавить из себя ответ на такую непомерную по любым меркам наглость. — А если я не соглашусь?..       — Да мне посрать, друг мой, — Василий вздрогнул и отступил вглубь дома — хоть Россия еще и не встал, отчего-то все равно создавалось впечатление, что сверху вниз смотрит именно он, а не на него. — Давай ты не будешь тянуть резину, а.       — Давай что? — уже напрямую вусмерть перепуганный юноша стоял и пытался сообразить, когда же это он успел вернуться на двести лет назад, раз к нему как ни в чем не бывало несколько минут назад пришли и просто сказали: «Ну это… Ты теперь мой короче. Вещи собирай». Конечно, обычно таким «гостем» лет двести назад был не Россия, но какая теперь-то разница. От волны пугающих воспоминаний и перспектив отвлек звонок: в кармане отчаянно завибрировало и рука скорее автоматически, чем осознанно, потянулась к телефону. — О, Украина… Украина! Украина!       — Не бери трубку…       — Да как же! — парень, обрадованный до дрожи в коленях, с треском захлопнул дверь перед только собиравшимся встать Россией и привалился с другой стороны, включая громкую связь: то ли боясь, что ему не поверят, то ли надеясь, что Ольге удастся уговорить брата от похищения ее собственности. — Оля! Оля! Тут такое! Оля, ты меня слышишь?!       России и громкая связь не нужна была, чтобы догадаться, что на другом конце провода находится не совсем Ольга. Точнее, совсем не она — интуиция, к счастью, его еще не подводила, ведь вряд ли сестра от злости могла превратиться в парня. Тем более, судя по голосу — в злобно шипящего Америку, наверняка уже пытающегося если и не открыть чемоданчик с красной кнопкой, то хотя бы зарядить все свои пистолеты, держа при этом телефон плечом.       — Дай трубку Ивану.       — Эй, откуда у тебя…       — Отдай чертов телефон этому выблядку! Сейчас же!       — Да не дам я ему ничего!       России на секунду захотелось даже хохотнуть. Ну, как хохотнуть. Горько усмехнуться, как героиня дешевого сериала, узнавшая о какой-нибудь свалившейся на ее несчастную, накрученную бигудями голову, очередной проблеме. Ведь у него тоже определенно была одна небольшая проблема.       — Значит, он у тебя, — громкий щелчок затвора беретты, и звонок прерывается. Крым, ну как всегда.

***

      Беларусь все же слегка сильнее любила своего брата, чем предполагало данное понятие. С самого начала их времен она была приучена к тому, что прикрывать границы старшего брата — её долг. Она не знала, отчего. Правда. Но это просто было так.        Слишком слаба, слишком не продумана, слишком добра к «друзьям» брата. И обязательно видящая, как через пару лет эти «друзья» бьют, пинают, насилуют и выпивают до капли паренька, до простоты наивного и мягкого, выросшего среди бабья, удивляющегося, отчего у него еще не выросла грудь, когда как другие девки вовсю уже стирают кровавые тряпки. Хотя Россия всегда был таким: он и Золотую Орду первые годы все старшим другом называл, хотя даже сосватанная в то время к Латвии Наташа понимала, что едва ли у брата были друзья.       Россия же страна. Какие друзья могут быть у страны? Свежи еще были воспоминания, когда даже она уже не могла терпеть брата и готова была на стенку лезть, лишь сбежать от него, лишь бы подальше, под крылышко к тому, кто сможет укрыть. Большую часть времени она просто его терпела. Терпела из последних сил, не закатывая истерик, точно Украина, не извиваясь как уж на сковороде, точно Польша…       Терпела, пока не появился Америка. Вечно блещущий счастьем плюшевый медвежонок Англии. Точнее, медвежата. Или всё же он был один… Беларусь не помнила точно. Со странами так иногда случалось — кто-то объединялся в одну страну и начинал все с избавленного от предыдущих воспоминаний разума, как Германия. Кто-то, как Италии, выживал и, несмотря на общность территории, продолжал существование, так сказать, в разных телах. А были и такие, как Америка. Две изначальных личности в одном теле. Непонятно, кто за какое население отвечает и кто кого должен «убить».       В теле США победил Северные штаты — он же Альфред Ф. Джонс, тогда как Южные — Райан Л. Джонс, похороненный своим же народом, за ненадобностью отправился на задворки сознания. Ну, во всяком случае так ей сказал Ваня — она поверила. Поверила, что олицетворением Новой Европы станет пышущий энергией, беззлобный и дружелюбный воспитанник Мира, а не как и все вокруг ратующий за рабство явный наследник Кёркленда. Поверила, что брат наконец нашёл, а точнее, практически вырастил себе настоящего друга — а значит, ей станет легче. Идиотка.       Идиотка. Сейчас она стояла в углу своей минской квартиры и наблюдала, как бьющаяся в истерике сестра, и так до предела измотанная революцией, носилась по прихожей и что-то кричала в трубку всем своим бесконечным боссам, пытаясь добиться непонятно чего. Ведь Америка — выломавший дверь, ворвавшийся и сломавший нос возмутившейся незваному гостю Наталье — уже знал, где Россия, уже знал, что тот задумал, но едва ли его волновала именно проблема Украины.       — Алло, Гил, — пришлось закрыться в ванной, ведь Ольга, ревущая и мечущаяся, отчего-то всё еще продолжала оставаться в квартире, то ли так и не поняв, что Орловская не просто так попросила её срочно обменять билеты и остаться, то ли просто боясь соваться на свою же территорию.       — Кхм, — явно разбуженный поздним звонком Байльшмидт соображал очень уж туго, но девушка его не торопила, рассматривая расквашенный нос в зеркале, и шмыгала, пытаясь хоть как-то попавшимся под руку платком остановить кровь. — Наталья?       — Наталья. Кому ты еще-то сдался, алкаш обрусевший, — собственный голос слегка дрожал, отчего со стороны было бы особо странно слышать этот разговор: грубый и хриплый спросонья голос экс-Пруссии и тонкий, на грани слез, Беларуси. В диалоге данных лиц чаще было наоборот.       — Ты чего носом шмыгаешь, ревешь что ли? — Наташа не знала, что ответить. Ей было слишком обидно. Что сказать? Что Америка вломился к ней, чтобы чертов пруссак приехал и помог ей, или что сейчас весь обвешенный оружием Америка носится по земному шару в поисках Ивана?       — Джонс нос сломал.       — В смысле?       — В прямом. Он ищет Ваню.       Идиотка. Один-единственный долг, и она никогда не справляется. Еще и не знает отчего. Правда.       — Гил, они у Крыма. Пожалуйста, помоги братику, — боже, до чего же фальшиво.

***

      Наверно, люди называют подобное чувство страхом. Во всяком случае Гилберт полагал, что оно подобно тому, что он чувствовал сейчас. В смысле, не просто страх чего-то там — вроде ос, сов, Венгрии… Речь скорее была про страх, который был родным для каждого человека, но до определенного момента оставлял в стороне страны. Нет, Гилберт, конечно, помнил, что уже и раньше чувствовал страх смерти, но после его ликвидации как страны все эти воспоминания размылись, оставляя за собой едва заметные туманные очертания. Вообще, его время после Войны, а уж тем более после распада, скорее представлялось очень странным существованием, а не жизнью. Всё осталось, но потеряло краски.       Он даже до сих пор не знал, может ли умереть. Просто заметил, что стареть вроде как не начал, но и раны заживать стали гораздо медленнее, чем при бытие страной. Ну, а за почти семьдесят лет судьба уберегла его от смерти — и отчего-то проверять свою смертность он не стремился.       Хотя как не стремился… сейчас, под звуки драки, погрома и ругани в доме Крыма он крался в потемках где-то вдоль стеночки этого дома с греющим бок калашом наперевес. Крался и думал о том, что если там уж очень сильное месиво из тел, то он рисковать не будет — просто пальнет по всем, и, когда все затихнет, аккуратненько соскребет Ивана и удалится вместе с его бренным телом.       Раздался чей-то явно недобрый вопль. Уже через секунду с неба, точно дождь, под аккомпанемент звона стекла посыпались блестящие в свете первых лучей осколки. Еще мгновение. Вслед за осколками с жутким треском приземлилось что-то большое, при ближайшим рассмотрении оказавшееся гигантским дубовым шкафом наверняка еще царских времен… точнее, щепками, что остались от него. Захотелось развернуться и пойти домой.       По словам других, Байльшмидт иногда страдал самоуверенностью. Но даже будь это так, прусс не был тупицей, и что-то, вероятно мозг, подсказывало ему, что в этой драке он едва ли мог быть помощником даже с автоматом. Этим идиотам давно было пора начистить друг другу пуховые рыльца и разойтись уже по углам, а не бычить друг друга полвека подряд. Австрия бы сказал, что они сублимируют.       Дверь оказалась снесенной с петель. Шум, сопровождаемый воем раненного зверя, доносился со второго этажа, что слегка затрудняло продвижение: мало того, что пруссак был в гостях у Крыма давно и помнил расположение комнат довольно смутно — основной проблемой был переломленный ровно пополам, видно, опять же дубовый письменный стол, заваливший лестницу своими обломками.       Рев нарастал. Чем сильнее он становился, тем тише становился грохот, пока все внезапно не затихло, оставляя разгромленный дом наедине с завыванием ветра, пробирающегося сквозь разбитые окна. Перед глазами вставали картинки одна страшнее другой: вот лежат вывернутые наизнанку Америка и Россия, задушившие друг друга собственными кишками, а вот только Россия с сорванным с костей мясом лежит и в предсмертной конвульсии перестукивает мослаками, а вот опять только Россия… В благоприятный исход для друга верилось с трудом.       — Надеюсь, вы прихуярили друг друга, и никто не выскочит на меня с намотанными на шею кишками Крыма, — разговоры с самим собой всегда успокаивали Гилберта, а потому, вздохнув поглубже, он осторожно отставил обломок доски с дороги, с трудом протискиваясь на второй этаж. — Господи, как же я вас всех ненавижу, грязные ублюдки.       В дальней комнате раздался тихий всхлип, и пруссак, поправив слегка натирающий шею ремешок, пошёл на звук, справедливо полагая, что если в других комнатах и есть кто-то, то раз он не издает звуков, то этот кто-то скорее всего мертвый, а тот, что хлюпает за углом, явно живее всех живых. Отчего-то вспомнились шмыганья в трубку Беларуси. Гилберт, конечно, всегда знал, что из Англии старший брат гораздо хуже, чем из Великого, но уж не мог предположить, что джентльмен всея Европы не привьет своему отпрыску понимание, что бить девушек, пусть и стран, в невоенное время — дело последнее.       И тут всё встало на свои места. Этого ещё не хватало.       Байльшмидт перехватил поудобней еще на подходе к дому снятый с предохранителя автомат, и, тихо выдохнув, бочком подошел поближе, аккуратно толкая и так приоткрытую дверь дулом. Кровь, куски одежды, ошметки мяса, сперма, внутренности и другие веселые сопутствующие грубой и дикой драки — все это осталось либо в другой комнате, либо в воображении Гилберта. Здесь были только осколки, щепки, размозженные о пол фарфоровые статуэтки, куча порванных книг, а посреди всего этого апогея разрухи, словно в центре урагана, в позе эмбриона лежало потряхиваемое в рыданиях тело. Тело ревело как мерзкий невоспитанный ребенок посреди супермаркета, тело уже даже не пыталось утереть ручьем текущие из глаз слезы вперемешку с соплями, тело что-то хрипело и в такт своим словам било кулаком о пол, оставляя на паркете небольшие вмятины.       Интуиция подсказывала, что нет здесь ни Крыма, ни России, зато есть явно абсолютно невменяемый Джонс, разнесший полдома. Причем в любую секунду готовый помочь Байльшмидту спуститься со второго этажа, минуя первый, сразу в гроб. Хреновый, в общем, из Беларуси координатор и валить надо было незамедлительно.       Гил даже слегка расстроился. Он-то уже в голове проигрывал момент, как словно в каком-нибудь фильме ужасов в самый ответственный момент отхода наступает на щепку, и она с неистовым хрустом ломается, а потом ломается и его шея по ровному щелчку пальцев Америки, наблюдающего за этим побегом из угла потолка. Но в итоге он просто по-тихому вышел. И лишь в тот момент, когда он переступил порог, в кармане джинс тихонько запиликала очень уж матная мелодия, стоящая специально на звонок Брагинского, чтобы знать, когда брать трубку точно не стоит.       — Ну, привет, — Гилберт и осознать-то, что голос донесся не из неснятой трубки не успел, не то, что увернуться от пинка в живот. А потому, пропахав затылком пару метров по земле, был слегка в замешательстве от того, что секунду назад он стоял и смотрел в экран телефона — моргнул — и вот уже лежит и наслаждается предрассветными красками неба, служащими фоном для возвышающегося над ним силуэта. — Давно не виделись.       — Ублюдок, — Байльшмидт захрипел и свернулся калачиком, пытаясь хоть как-то унять жгучую боль, прокатившуюся по всем внутренностям.       Альфред с размаху, словно по мячу, еще раз пнул попытавшегося было дотянуться до слетевшего с плеча автомата пруссака, и когда тот, захлебнувшись хлынувшей в легкие кровью перевернулся, пытаясь откашляться, спокойно продолжил попытки рукавом вытереть распухшее от слез лицо и стряхнуть с растрепанных волос щепки и штукатурку.       — Это хорошо, что ты пришел. Да. Очень хорошо, — американец не спеша наклонился за до блеска начищенным, но явно не самым новым автоматом и тут же резко вдарил прикладом по лицу дернувшемуся было за своим оружием Байльшмидту. — Тебе его Айван подарил?       Америке надоела эта глупая и бесполезная возня пруссака, а потому, поставив ногу ему на шею, он с любопытством продолжил изучение витиеватых надписей кириллицей, проводя пальцами по особо красивым, по его мнению, закорючкам.       — Иван, — хрипя и пытаясь столкнуть чужой тяжелый ботинок с горла поправил Гил скорее по привычке, чем из ханжества, и остался возможно и незамеченным, но судя по усилившемуся давлению ноги, скорее проигнорированным.       — Что тут написано, не могу разобрать… «Великой занозе в заднице…»? Забавно, — Альфред перехватил автомат поудобнее и, нацелившись в небо, с грустью посмотрел на собственные пальцы, сжимающие рукоять. — Я столько раз просил его подарить мне такой же. Конечно же он не дарил. Ему было проще унижаться с этими чертовыми презервативами XS-размера.       — Все еще надеешься, что это был намек, пиндос? — Джонс нахмурился, наконец опустил взгляд на покрасневшего от нехватки воздуха и залившей лицо крови альбиноса, нажал на шею еще чуть сильнее, не желая слушать его язвительных замечаний.       — Все еще надеешься, что доживешь до утра, Kaliningrad? Ты даже представить не можешь, как долго я ждал этой возможности, как ждал… — американец оборвался на полуслове, переведя заинтересованный взгляд куда-то назад, куда-то в траву, откуда вновь доносилась забавная матная песенка, — этого. Полежи-ка.       Альфред обмотал ремешок автомата вокруг запястья и, переступив через пруссака, направился к елозящему по траве и мигающему в полутьме телефону. На покрытом сетью мелких трещинок, видимо, от сегодняшней встречи с землей, экране горело огромными буквами «Иван».       — Привет! Чего трубку не берешь? Ты где? Всё в порядке? Наташа сказала, что позвонила тебе… надеюсь, ты не в Крыму? — Альфреду пришлось зажмуриться, иначе ком в горле никак не хотел уходить: щекотал, жег и вызывал слезы.       — Со мной всё в порядке, не волнуйся. Хотя это все равно очень мило, что ты интересуешься, — Америка включил громкую связь, но даже так он с легкостью мог услышать сиплое дыхание на том конце провода.       — Альфред, где Гилберт?       — Знаешь, в твоем исполнении мое имя звучит так возбуждающе. Почему ты убежал? Ты боишься меня?       — Аль… Америка. Где…       — Да положи ты трубку, ради бога, а то меня сейчас стошнит от вашей ебли в уши! — американец скривился и, не особо целясь, пальнул куда-то в район ног пруссака. Судя по вспугнувшему стрекочущих в кустах цикад вскрику и последовавшему за ним отборному мату — попал.       — Стой! Прекрати! — только посмотрите, какое беспокойство… интересно, насколько далеко они смогут зайти.       — Стою. И не начинал, — Альфред, словно он и не причем, развел руками, будто бы Иван мог его видеть через телефон. — Этот ублюдок сам виноват, явно уже лишние года живет, а все еще не знает, что влезать в разговор неприлично.       — Джонс, отпусти его, он не причем, — Альфред тихо вздохнул. Сегодня определенно был очень тяжелый день, он и позабыть успел, как это может быть утомительно — играть в догонялки. Он бы даже мог признаться, что слегка устал, но это была приятная усталость. — Он даже не страна, ты не имеешь права нападать на мой регион не на его земле.       — Делаю, что хочу. Вернись и останови меня, — Америка знал, что этого не будет: Россия перемещался минимум уже трижды — он наверняка сейчас даже сидеть не может, в приличном смысле этой фразы, не то, что вернуться обратно на чертов полуостров. — Можешь, например, отвлечь меня отсосом и, если пока ты будешь работать своим грязным языком в правильном направлении, твой «регион» успеет отсюда уползти, то, считай, спасён. Как тебе?       — Я не могу, — блеющий как агнец и одновременно с этим пытающийся выхватить хоть какую-нибудь зацепку голос. Да чего он так боится за этого Байльшмидта!       — Да ладно тебе, скажи еще, что твое умение нализывать распалось вместе с СССР. Не знал, что Калининград настолько неважный для тебя регион.       — Нет! Ты же знаешь, я не могу вернуться! У меня сил уже нет! Погоди!       — Погоди? — Джонс прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы не всхлипнуть в голос. Почему так всю жизнь. Почему перед любой страной Брагинский вертит хвостом как павлин, лишь появляется мельчайший намек на дружбу, почему он готов вести себя как продажная девка ради всякого, кто якобы зовется его другом, но когда Альфред предлагает ему всю свою любовь, всю свою заботу, он так легко отворачивается и уходит. — Чего мне подождать? Ты такой слабый, боже. Какой же ты слабый!       — Альфред, прошу, успокойся, я…       — Чего мне подождать?! — Америка понял лишь одно: он не собирается спускать это на тормозах. Он слишком любит Ивана, и раз русский готов так прогибаться — он прогнет его максимально удобно под себя и только под себя. — Скажи, если я зажму еще кого-нибудь. Любого. Кого ты там считаешь близким, Украину, Беларусь, Китай, Казахстан… Кого? Кого мне нужно зажать в тиски, чтобы при следующей нашей встрече ты как шлюха раздвинул ноги передо мной и начал как сейчас вымаливать, чтобы я тебя отымел?! Просто скажи, кто это должен быть!       Быстрое сиплое дыхание вместо ответа — пытается сообразить, что бы ляпнуть. Но толк? Какой толк, когда Альфред знает ответ.       — «Любой из них»? Это ты хочешь сказать? Или ты ничего не хочешь сказать и просто тянешь время? Кто сюда едет? Ох, надеюсь, не танки, так страшно.       — Ал, — тихий, почти интимный шепот, будто Иван хочет предложить какую-то сделку, что-то безумное, что-то противозаконное, и Альфред прижимается губами к телефону, прикрывая глаза: так проще представить, что русский рядом, и уже не имеет никакого значения присутствие пришедшего в себя и опять закопошившегося пруссака. Уже нет. — Ал, прошу. Я прошу тебя, не надо.       — Попроси что-нибудь другое. Что угодно.       — Net, — тяжело дышит. Дразнит или так сильно волнуется? — Пожалуйста. Я не прощу тебя.       — Я знаю.       Слова слетают с губ так легко, буквально вместе с дыханием. Они же знают друг друга как облупленных. С чего Иван вообще решил, что Альфреду нужно его прощение. Ему, конечно, определенно, без сомнений к черту не сдалось ничье прощение. Ведь со стороны всегда видней, и Ал просто видит, что эти ублюдки как один одним лишь своим существованием делают Россию слабее. Он не будет просить прощения за заботу.       — Эй, Байльшмидт.       Звонкий хлопок. Трава, окрашенная кровью, принимает в свои объятия только приподнявшегося на локтях Гилберта. Ничего необычного. Просто еще одна смерть. Просто еще одна причина для Ивана ненавидеть Джонса. Альфред вот-вот пропустит время приема лекарств, да и скорее всего какая-нибудь небольшая а-ля армия уже действительно на подходе… но рассвет и судорожные, будто нездоровые вздохи, доносящиеся из телефона, вызывают слишком сильное, пусть и неправильное чувство спокойствия. Америка кладет автомат на землю, этот не его — ему обязательно подарят его собственный. Выдыхает. — Я знаю. Знаю, что не простишь. Но ты всё же постарайся. Пожалуйста… В ответ только молчаливые гудки и тишина.