The Devil within

You'll never know what hit you Won't see me closing in I'm gonna make you suffer This hell you put me in I'm underneath your skin

Малия умирает в воскресенье. Ее изуродованное, вспоротое тело находят недалеко от ветеринарной клиники, в очередном опасно-темном переулке, и это уже выглядит как начало конца. Скотт в отчаянье – чувствует вину за то, что не спас, не появился вовремя, и все закончилось совсем не так, как должно было; Лидия закидывается таблетками, в надежде скрыть свое и без того очевидное сумасшествие; а Стайлз просто молчит – он не чувствует ничего. Ему не то, чтобы не жаль Тейт, просто все, что его сейчас волнует – это поглощающая черная пустота внутри его сознания. Он не чувствует угрызения совести за то, что в какой-то мере даже испытал облегчение – одной проблемой стало меньше. Стайлз сваливает все на отголоски Ногицуне, что преследуют его еще со времен пребывания темного духа в его теле. Что вся его черствость и нечеловечность – вина той твари, сидевшей внутри него несколько месяцев кряду – такое просто так не проходит, от такого легко не оправляются, – Стилински в общем-то и не надеялся. И он ни за что не признается, – даже себе, – что дело не только в этом, но и в нем самом; что ему почему-то и в самом деле становится на все плевать. Он глушит подобные мысли единственным известным ему способом – ведет тонким, опасно блестящим лезвием по запястьям, внимательно всматривается в появившиеся багровые полосы с рваной кожей по краям, упивается моментом внутреннего спокойствия и чуть ли не слизывает алые капли крови с глупой железки в его пальцах. Кровь стекает по его рукам на жизнерадостную синюю футболку с логотипом добряка Кэпа, который сурово смотрит на него с картинки, словно в неодобрении, капает на пол и запекается под короткими ногтями. Стайлз не чувствует боли – вот в чем проблема. Тело отказывается чувствовать что-то, кроме нагнетающей пустоты, – словно отняли/вытащили/вырезали/выдрали (нужное подчеркнуть) с корнями и без анестезии что-то очень важное и забыли заполнить образовавшуюся дыру чем-то другим, не менее важным, – и Стилински даже готов полоснуть сильнее, разворотить, содрать с себя кожу – все ради маленького чувства хотя бы чего-то, ради того, чтоб почувствовать себя снова живым. Но он не дурак, – недаром был самым умным в классе, после умницы Мартин, конечно, – умирать в неполные восемнадцать ему совсем не хочется. И тогда появляется он. От Тео за версту несет уверенностью, мускусно-терпким – совсем не мальчишеским – парфюмом и сигаретами, и Стайлз никогда не замечал за собой любви к подобного вида сочетаниям, но от одной только мысли о Рейкене его внутренности словно выворачивает наизнанку. Стилински не уверен, хорошо это или плохо, – в его голове на самом деле границы между «хорошо» и «плохо» давным-давно стерты, – но этот парень заставляет его чувствовать. Его тело реагирует на него с завидной отзывчивостью, и это ли не то, что Стайлзу было нужно? Конечно, реакция совсем неоднозначная, но Стилински и не думал, что будет легко. Порой, ему хочется размозжить ублюдку голову, стереть мерзкую, кривую ухмылку с красивого лица, Стайлза тошнит и буквально выворачивает от одного только вида Тео; а иногда ему просто нужен этот сукин сын – немедленно и желательно внутривенно, до невыносимой боли в хрупких костях, до хрипоты в горле и черных углей вместо медовых глаз. – Плохо, очень плохо, Стилински, – говорит как-то Рейкен, перехватывая рукой его запястье. Он сверкает желтой радужкой и несменной ухмылкой, с силой дергает Стайлза на себя и бесцеремонно задирает рукав его клетчатой рубашки. Какое-то время Тео просто смотрит на шрамы на руке Стилински, – некоторые уже давно затянувшиеся, зарубцованные, но все еще ярким пятном выделяющиеся на бледной, почти болезненной, тонкой коже, а некоторые – еще совсем свежие, едва покрывшиеся багровой коркой. Тео цокает языком, словно журит непутевого сына за плохое поведение, оглаживает мягкими подушечками пальцев рубцы, а затем жутко так, – совсем по-маньячески, – как умеет, наверное, только он и Энтони Хопкинс в «Молчании ягнят», улыбается, кривя губы в ухмылке серийного убийцы, и выпускает когти, – проводит с нажимом по самому новому порезу, вспаривая едва затянувшуюся свежую рану. Стайлзу больно, по руке, которую все еще крепко держит Рейкен, вниз до локтя стекает крупными каплями темно-алая, почти черная кровь, – Стайлз уверен, что, если вдохнуть чуть сильнее, можно почувствовать ее чуть солоноватый, терпко-металлический привкус на языке. Стилински правда больно, – впервые за долгое время, – но он лишь упрямо вскидывает подбородок и заглядывает в сверкающие желтым глаза Тео. Смотрит с вызовом, так, словно и вправду может дать отпор, словно совсем не нуждается в этом маниакальном ублюдке. – Почувствовал? – все так же с ухмылкой спрашивает Рейкен, будто прочитал его мысли. Стайлзу хочется кивнуть, но он чувствует, что не может, не имеет права показывать слабость перед этим умалишенным сукиным сыном. – Да, – говорит он четко, выдерживая взгляд, словно в очередной раз бросает вызов, и только после – отводит глаза, как завороженный наблюдая запекшиеся капли собственной крови на сером, пыльном асфальте. – Хорошо, – серьезно говорит Тео на выдохе – улыбки как ни бывало – отпускает его, молча разворачивается и уходит восвояси. Наблюдая за постепенно исчезающей из виду широкой спиной, обтянутой несменной кожаной курткой, – позер чертов, – и прижимая к груди окровавленную руку, Стилински думает, что еще никогда не чувствовал себя таким живым. У Рейкена самого в душе полно кровожадных тварей, и Стайлз почти уверен, что его собственные демоны будут не против такой компании.

I will be here When you think you're all alone Seeping through the cracks I'm the poison in your bones My love is your disease I won't let it set you free Til I break you