Дурные привычки и прочие неприятности

      Я очнулся в Мунго, и колдомедики удивленно переглянулись. На моей тумбочке, между склянками с зельями, коробкой с засохшим печеньем и вазой с подвявшей розой — кто ее принес? До сих пор не знаю, — не обнаружилось ничего интересного, кроме очков в облезшей оправе. Свитка с указом о награждении меня Орденом Мерлина тоже не наблюдалось. Если бы мне было до этого дело, я бы непременно поинтересовался его судьбой. А если бы умер, его точно поместили в какой-нибудь музей. Или еще что-то сделали. Неважно. Но я очнулся, и еще не старый, но с поседевшими висками, колдомедик удивленно присвистнул: — Ну ты даешь, парень. С возвращением. Надеюсь, ты когда-нибудь расскажешь нам, что случилось. — Почти три месяца проваляться после магического истощения, это тебе не мантикору за хвост оттаскать, — весело добавил второй, высокий и молодой, с волосами, стянутыми в каштановый хвост.       Миловидная черноглазая колдоведьма звонко хихикнула. Я помрачнел. Они погибли: Фред, Тонкс, Снейп… список получился слишком длинным. А я выжил. И очнулся. И даже руки-ноги все на месте. Я просто опять выжил. Да чтоб меня… — Ты в порядке, Гарри? — У тебя все нормально? — С тобой все хорошо? Киваю, очки съезжают набок. Да, да, все хорошо, все нормально, все просто замечательно, спасибо-спасибо-спасибо. — Если тебе что-то нужно, Гарри… — Мы всегда рады… — Обращайся без проблем… — В любой момент… Колени все еще подгибаются от слабости, в глаза лезет взмокшая челка. Да, да, непременно, обязательно, спасибоспасибоспасибо. Все довольны, вся небольшая делегация в приемном покое Мунго счастливо улыбается и быстренько аппарирует кто куда. У всех свои неотложные дела и планы. И когда я остаюсь в белом холле за руку с Джинни, мне даже в голову не приходит, что сейчас я тоже могу быть чьим-то планом. — Идем домой, Гарри. Джинни обнимает меня, и после легкой встряски аппарации я открываю глаза на Гримаулд плэйс. Мой дом, фестрал раздери.

***

      Как она могла забыть это все? Как их всех могли не тревожить призраки мертвых друзей, сидящих за грубым деревянным столом на кухне? Такое ощущение, что, пока я валялся без сознания, весь волшебный мир полностью слетел с катушек, потеряв счет времени. Или это потому, что для меня эти три месяца пролетели как одна ночь, и я помнил все так, словно это было вчера? А для меня и было вчера. С того конца стола Ремус протянул мне чашку, а Тонкс, хихикнув, опять изменила цвет волос. Я хотел умереть, чтобы они жили. Я умер за них в Запретном Лесу. Я убил за них, за весь мир — маггловский и волшебный, не за себя. Ведь я умер. Это кто-то другой сидит сейчас за столом, накрытым кружевной скатертью, в кухне, освещенной яркими огнями (тот, другой, помнит ее мрачной и полутемной) и давится фруктовым пирогом. Руку другого накрывают теплые пальцы Джинни. А я слышу, как наверху хохочет Фред. Наверняка, задумали c Джорджем очередную шутку. А из темного угла мой затылок буравит взглядом профессор Снейп, привычно сложивший руки на груди. Джинни целует меня, медленно, очень целомудренно.  — Я ждала тебя очень долго, Гарри. Я еще подожду. Она выскальзывает за дверь и оставляет меня в старой спальне Сириуса.       Проходит две недели. Так сказала Джинни. Я верю ей. Две недели я ем, сплю и слоняюсь вверх-вниз по бесконечным лестницам. Я распахиваю пустые шкафы, перебираю, не читая (мне ведь совсем неинтересно) чужие письма, раскладывая их то по почерку автора, то по датам, то по оттенку бумаги. Все адресаты давно мертвы. Машинально жую печенье, подсунутое незаметным Кричером. Спускаюсь к ужину. Наверное, даже причесываюсь и принимаю душ. Наверное. Не помню. Краем уха слышу печальный голос Джинни, жалующейся кому-то в гостиный камин: — Всё так же, всё тот же. И ее печальный вздох.       30 июля Джинни входит в мою — Сириуса! — спальню, завернутая в целую тонну кружев и полупрозрачной черной ткани, и, глубоко глотнув воздуха, как пловец перед нырком, откидывает мое одеяло. Я замираю, не шевелясь, но в изножье нашей кровати мне озорно подмигивает Фред, Ремус горячо целует Тонкс в полумраке у зеленой портьеры, а Снейп, как обычно, в самом дальнем и темном углу, подергивает уголком рта так, что я почти слышу: — Спаситель магического мира боится рыжей девчонки Уизли? И я сдаюсь, закрываю глаза и позволяю Джинни делать все то, о чем она так долго мечтала. И, клянусь чем угодно, она знает, что делает. Ровно в полночь, когда часы в старом кабинете — завтра я испепелю их, или нет — разрублю топором на мелкие щепки! — заходятся в истерическом бое, она шепчет: — С днем рожденья, Гарри! И продолжает двигаться, оседлав мои бедра, так, что стук маятника тонет в моем стоне, а я сам, проваливаясь в темную, вязкую пустоту, успеваю увидеть, как Фред с усмешкой выбрасывает вверх большой палец: все отлично, Гарри! Следующим вечером я напиваюсь так, что засыпаю прямо за праздничным столом. Не то чтобы мне для этого требуется слишком много усилий.       Еще через неделю, когда Джинни отлучается по «очень важным» делам, в нашу дверь вваливается некто с кучей бумажек, непременно требующих моей подписи. Разрешения на перепланировку, сметы, эскизы, планы, целый ворох банковских бумажек. Да-да, на все согласен. Только оставьте в покое.