Дурные привычки и прочие неприятности

— Гарри, я уже очень опаздываю! — воскликнула Джинни, снова взглянув на часы. Стрелка неумолимо приближалась к «Прием». — Вот, чем смогла. Постарайся не ввязаться в неприятности. Каждый из этих людей может быть важен для моей карьеры. Она вскочила, чмокнула воздух возле моего уха и унеслась в ванную. — Надеюсь, трахаться ты будешь хотя бы с половиной из них, — громко прошептал я ей вслед и уставился на список. Кроме уже известной и воображенной во всех мыслимых позах Изи, в нем обнаружился мистер Штерель, с которым я имел сомнительную честь познакомиться с полчаса назад. Еще, конечно же, Пэнси, Аманда, прибывшая первой, и ее спутник Теренс, тот самый гений колдокамеры. Еще несколько смутно знакомых имен, ни одно из которых я не смог связать с конкретным лицом. И снизу приписка бисерным почерком Джинни: «Многие из гостей привели с собой пару. Имен я не помню». Я задумался, запустив пальцы в отросшие космы, и в который раз пообещал себе, если не подстричься, то хотя бы пристойно их расчесать. И что мне теперь делать с этим списком? Аккуратно выведенные в столбик имена не говорили мне ровным счетом ничего. Вот этот вот Джой Карпентер — мужчина это вообще или женщина? Арантель Лирберд с равным успехом мог/могла/могло оказаться и кентавром и гоблином. И каждый, каждый из них мог иметь ко мне личные претензии. Я застонал, потер лоб и почувствовал, что хвост Селесты опять запутался. Тогда я дернул изо всех сил, моя змейка зашипела, а вокруг ее медного тельца осталась прядь моих спутанных волос. — Прости, прости, — извиняющимся тоном проговорил я, с ужасом рассматривая свисающий с запястья клок с кусочком кожи и малюсенькими капельками крови на нем. Не то, чтобы меня это испугало. Будто я до этого не видел крови! Меня удивило совсем другое: боли я не испытывал. Совсем. Ни единой секунды. Я провел по коже головы и с изумлением уставился на измазанный кровью палец. Потом для верности лизнул. Солоноватый привкус собственной крови я никогда ни с чем не спутаю. Все верно: я вырвал у себя клок волос с кожей и кровью, даже не почувствовав неудобства. Мерлин! Неужели так быстро? Неужели уже начало действовать? Я непроизвольно потер грудь в районе свежеприобретенного "украшения". Благо это или проклятие — стать бесчувственным истуканом, спокойным, равнодушным, не испытывающим ни боли, ни радости? Не видящим снов, но и не чувствующим удовольствий? Благо или проклятие? И стоит ли жить с этим дальше? Да и жить ли? Чем это лучше поцелуя дементора? Ну нет уж, лучше сразу! Тем более, что боли я теперь не почувствую. Наверное, не стоит и тянуть. Я и без того задержался в этом мире на лишние полгода. Я с трудом поднялся на ноги, и только одна мысль билась в моей голове: «Побыстрее бы, побыстрее. И больше я не доставлю никому проблем. Даже самому себе. Всем станет только легче от того, что такой странный, нелепый Гарри, исчезнет из этого мира, как исчез из воспоминаний множества людей». «Ты знаешь, как победить дементоров. Дай себе последний шанс», — шепнул сопротивляющийся мыслям голосок, и ноги сами потащили меня в старую спальню. Почти вслепую я нашарил на столе свою палочку. Рукоятка привычной тяжестью легла в руку, и я проделал давно выученный жест. — Экспекто Патронум! Из палочки вырвалось мутноватое облако дыма, верхний край которого смутно напоминал очертания оленьих рогов. Изо всех сил я сосредоточился на счастливых воспоминаниях. Обычное для меня: тот самый день одиннадцатилетия. Всегда работало. — Экспекто Патронум! Первый полет на метле. — Экспекто Патронум! Волдеморт грязной кучей оседает на пол Большого зала Хогвартса. — Экспекто Патронум! Я получаю первые в жизни подарки на Рождество. — Экспекто Патронум! Джинни лучезарно улыбается, когда я выбрасываю вверх руку с пойманным снитчем. — Экспекто Патронум! Бесполезно. С каждым разом облачко сизоватого дыма становится все прозрачней и бесформенней. Я в отчаянии опустил палочку. Драккл раздери, у меня ни осталось ни одного счастливого воспоминания! Даже у Снейпа оно было, раз он с легкостью мог вызвать Патронуса. У меня ничего нет. Сегодня дементоры, как бы их там ни звали, даже Ледяным крылом Лавинии, одержали победу. И сегодня мне не хочется сопротивляться. Не хочется и незачем. Я ложусь на ковер, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Стук замедляется и постепенно почти стихает. И тогда я упираю кончик палочки в артерию, бьющуюся на шее, и совершенно спокойно произношу: «Диффиндо!». «Не очень эстетично, — мелькает где-то в глубине сознания, — зато наверняка». Сосуд разрывается и алая кровь хлещет, заливая футболку, ковер и все вокруг. «Где-то я уже это видел», — успеваю подумать я, и проваливаюсь в небытие.

***

— …вот и помолчал бы, если нечего сказать, — долетел до моих ушей рассерженный голос Гермионы. — Но я же только спросил, — вяло сопротивляясь, ответил Рон. — Не задавай глупых вопросов — не получишь непонятных ответов, — отрезала Гермиона. Рон что-то неразборчиво пробубнил. Я кратко выругался про себя. Какое ж паскудное постоянство! Выходит, я опять жив. И на сей раз ни чуточку не рад этому факту. Сейчас открою глаза, и понесется… упреки Гермионы, слоновьи объятья Рона, обиженные глаза Джинни. Как будто своим поступком я решил доставить неприятность лично им. Ох, как же я этого не хочу! Не хочу видеть, слышать никого из них. Не хочу снова сочувственных взглядов и преувеличенно-жизнерадостных обещаний того, что все наладится. Не хочу, чтоб они все провалились! Я стиснул зубы, подавляя стон. Но чуткое ухо подруги уловило тихий звук, и секунду спустя оба — и Рон, и Гермиона, уже сидели на моей постели. — Зови дежурного колдомедика, — скомандовала Гермиона. — Кажется, он пришел в себя. — Гарри, Гарри, тебе очень больно? — взволнованно спросил Рон. — Вообще не больно, — признался я, открывая глаза. Притворяться дальше не имело смысла. При необходимости эти двое и мертвого расшевелят. — Он очнулся! — радостно завопил Рон и бросился из палаты исполнять приказ. — Зря, выходит, мы оставили тебя одного, — вздохнула Гермиона и погладила меня по щеке. — Можешь объяснить, зачем ты это сделал? Я закатил глаза. Ненавижу объясняться, да еще и именно с ней. Всегда чувствую себя недоумком. — Захотел и сделал, — огрызнулся я. — Идиот, — спокойно констатировала подруга. — И, кстати, с Новым Годом. — Какое сегодня число? — повозившись, приподнялся я на подушках. Боли не чувствовалось совсем. Только ужасная усталость, наливающая тяжестью каждую клеточку тела. — Второе января, — ответила подруга и посмотрела на старомодные маггловские часики, висящие на шее на тонкой цепочке. — Скоро третье. Ты провалялся почти пять дней. — Покажите же мне этого счастливца! — с широкой улыбкой в палату ворвался кругленький шустрый колдомедик и тут же активно начал размахивать надо мной палочкой. — Когда я смогу отсюда выйти? — задал я самый важный в этот момент для меня вопрос. — Скоро, очень скоро, молодой человек. Дней пять отдохнете, восстановитесь. Вон, смотрите, как плохо у вас с общим уровнем силы. Да и следить за вами нужно. А ну как опять руки на себя наложить задумаете? В другой раз обстоятельства могут сложиться не столь удачно. И шрам поджить должен, — добавил он, разматывая повязку на моей шее. — Больно? — Нет, — честно ответил я. — Герой, — хохотнул колдомедик. — Давненько я не прописывал кроветворное каждые пятнадцать минут. Я чувствовал прикосновение холодных пальцев к воспаленной коже, но и только. — Третий, — констатировал я, нашаривая на тумбочке очки. — Третий шрам. Дайте зеркало. — Не стоит, Гарри, — взволнованно сказала Гермиона. — Он еще не зажил. — Зеркало, — потребовал я. — Если женщина требует зеркало, значит ей стало лучше, — рассмеялся жизнерадостный врач, доставая из тумбочки небольшое зеркальце. — Мужчина попросил бы закурить. Рон хихикнул. — Не курю, — буркнул я и уставился в зеркальный овал. — Красавчик, хоть на обложку «Ведьмополитена», — язвительно сказала Гермиона. — А это что? — удивился я, поглаживая пальцем несколько глубоких отверстий вокруг распухшей, неровно сросшейся краями полосы поперек сонной артерии. — То, благодаря чему, вам удалось выжить, молодой человек. Скажите спасибо этому прекрасному созданию. И колдомедик ласково погладил пальцем изящную медную петлю вокруг моего запястья. — Она сдавила артерию своими кольцами, Гарри, — сказала Гермиона. — И только поэтому вы потеряли не всю свою кровь, а всего лишь литра три, — радостно провозгласил колдомедик и направился из палаты, приговаривая, — я вас оставлю, оставлю, но не забывайте принимать зелья вовремя. — Я прослежу, — серьезно пообещала Гермиона. Я накрыл голову одеялом и поднес к губам медную змейку. — Так это ты меня спасла? Селеста шевельнулась и подняла плоскую головку. — Ты с-с-становился холодным. Холодно, неприятно. Змеи не любят холод. — Я не хотел жить. — Я не хотела, чтобы ты умер. С тобой интерес-с-сно. Я глупое украшение на двери, и у меня мало развлечений. — Ты самое умное украшение из всех, которые у меня были. — Я не соврал. Ведь украшений у меня, собственно, и не было раньше. — Спасибо тебе. — И, поднеся запястье близко-близко, я поцеловал маленькое медное тельце. Селеста в ответ изогнулась и провела кончиком хвоста по моим губам. — Гарри друг. Гарри должен жить, — прошипела она. Я вздохнул. Видимо, это все, что мне осталось — жить, как-то доживать отведенное время, если сама Смерть не желает нашей с ней встречи именно сегодня. — Придется, — шепнул я Селесте, и она в ответ весело описала круг вокруг моего запястья. — Эй, ты уснул там, что ли, — спросил Рон, стягивая с меня одеяло. — Думаю, как бы побыстрей выбраться отсюда, — ответил я. На эти слова друг широко улыбнулся и, пошарив в кармане куртки, протянул мне свернутую в комок мантию.