Игра "Наоборот"

Тепло разливалось по телу, даря приятное расслабление. Эдуарду ни о чем не хотелось думать. Ничего не хотелось делать. Лень было даже ковырять селёдку под шубой, не смотря на то, что на вкус она была просто отменная. Хотелось впасть в анабиоз и просидеть так остаток жизни. — Черный вооорааан! — затянул, было, Иван, но был прерван нахмуренным Эстонией. — Ваня, пожалуйста, только не черного ворона. Рановато ещё для него, — попросил прибалт, посмотрев на графин, который был еще наполовину полон. Иван вздохнул, о чем-то задумавшись. Он как-то с тоской посмотрел на внезапно наступившую ночь за окном и стал еле слышно отбивать пальцами ритм какой-то песни, как будто хотел напомнить себе о чём-то. А за окном падал мокрый снег, больше похожий на дождь. Пролетая мимо фонаря, снежинки-капли словно превращались в маленьких оранжевых светлячков, жизнь которых заканчивалась, стоило им снова коснуться темноты. — Как не прочны двери у страны доверья, для того кто верит только в замки… — тихо словно сам себе проговорил Россия. — Что? — не расслышав фразу, переспросил Эстония. — Ничего, просто песню вспомнил. Схожу за гитарой, — ответил Россия, вставая. — Надеюсь, ты не сбежишь. — Ну, я постараюсь, — сказал Эстония улыбаясь. Надо признать, что мысль о побеге в голове Эдуарда была, но где-то пару тостов назад. Теперь же он беззаботно сдался в плен русскому гостеприимству. Конечно, тот факт, что он незаконно проник на территорию соседнего государства и был обнаружен самим Иваном Брагинским, волновал Эстонию, но тоже не так сильно, как пару тостов назад. Вот послышались неторопливые шаги хозяина. Вот он сам появился на пороге кухни. Вот белые длинные пальцы проходятся по струнам, извлекая несколько негармоничные грустные звуки. Тогда Брагинский начинает что-то колдовать с колками, чтобы гитара не расстраивалась. — Давно не играл, — поясняет Иван, — Забросил как-то. Всё забросил. Эстония молча кивнул. — Эх! Ну-с начну, пожалуй! — воскликнул Россия. Поудобнее перехватывая гитару, Иван начал играть. Красивая мелодия была не быстрая и не медленная, а так, в самый раз. Мягкие переборы убаюкивали, как невысокие волны балтийского моря или как кружащиеся в вальсе снежинки за окном. Вдруг Иван запел тихим и мягким голосом:

Как непрочны двери У страны доверья Для того, кто верит только в замки. Значит, неизбежно Гасит нашу нежность, Нашу нежность — тяжесть чьей-то руки. Что нас больше учит: Время или случай, — Вряд ли важно, если даже поймешь. Но, когда нас давит Сон страшнее яви, Выйди ночью под мерцающий дождь. Все надежды, слышишь? — Он тебе надышит — Дождь бессонный, шелестящий в ночи. Плеск оваций в зале Или губ касанье, Губ касанье можно в нем различить. И, пока над нами Голубое пламя Неизвестной, нас хранящей звезды, — Будет, как и прежде, Сердце греть надежда, Унося нас далеко от беды.*

Только закончив петь, Иван заметил, что его гость сидит с поникшей головой. — Россия, почему у тебя все песни такие грустные? — дрожащим голосом спросил Эстония. — Разве? — удивился Иван, — По-моему, эта песня была не такая уж грустная. Даже наоборот… — Ты привык просто, что у тебя всё плохо. — Не правда, не хуже чем у тебя. — Ну-ну… — шмыгнул в ответ Эстония. Россия только лишь пожал плечами и начал наигрывать что-то другое. По первым нотам Эстония понял, что это что-то не предвещало быть чем-то более радостным, чем предыдущая песня. Россия начал своё горькое повествование, в котором каждому слову здесь была дана своя интонация, своё чувство. Иван даже не пел, а больше проговаривал, словно в душу, заталкивая смысл своей песни:

Две девочки, сестрички, два сияния Два трепетных, два призрачных крыла В награду, а скорее — в оправдание Судьба мне, непутевому, дала. Лечу, лечу, чужою болью мучаясь, Над красотой и скверною земной, Уверенный, что не случится худшее, А если и случится, — не со мной. И невдомек летящему, парящему, Какая сила держит на лету. И только увидав крыло горящее, Ты чуешь под собою пустоту. И падаешь, закидывая голову, На всей Земле, на всей Земле — один, И бесполезно машут руки голые, И здесь уже — не до чужой беды. Легко любить, что не тобой посеяно, Не выдохнуто с мукою вдвоем. И как легко бороться за спасение, Когда это спасенье — не твое. Эй, кто-нибудь! От самого от страшного Спаси шутя, как я тебя спасал. Верни мне это крылышко прозрачное, Чтоб я его опять не замечал.*

— Хватит! — выкрикнул Эстония, уже не скрывая навернувшиеся на глаза слёзы, — Как можно жить с такими песнями в душе?! Россия опешил. Он не ожидал от прибалта таких ярких эмоций. Иван тут же отставил инструмент в сторону и подошел к рыдающему гостю. — Тише, тише… — успокаивал Россия, поглаживая Эстонию по спине. — Рано ещё слёзы лить, у нас ещё даже бутылка не допита, а ты уже ревёшь. — Я не реву. — Ну, вот и не реви! — Дурацкая песня! — Эдуард никак не мог успокоиться. — Ты знаешь такие песни, они сочинялись ведь ни когда у тебя в жизни всё хорошо и замечательно, а когда нужно пережить что-то страшное и невыносимое. И тогда ты поёшь эту песню. Потому что больше сил молчать не остаётся. Чтобы всем было также хреново, как тебе! — Тебе сейчас хреново? — Ну как сказать… — Тогда зачем ты её пел?! — возмутился прибалт, покрасневший как рак, — Ты садист! И мазохист! — Ну, вот. — Россия расстроился. Он вспомнил аналогичный эпизод в своей жизни, когда рассказывал Японии стишок о его островах, а тот почему-то накинулся на него с катаной. — Прости меня. Хочешь я тебе какую-нибудь песню повеселее спою… Про кузнечика. — Ага, которого сожрала жирная лягуха ни за что ни про что. Очень весёлая песня. Обхохочешься. — Блин, да что ж такое-то… — Россия пытался вспомнить хоть одну весёлую песню, но как на зло в голову лезли только самые грустные. — Давай лучше выпьем, — предложил вдруг Эстония, утирая слёзы салфеткой. — Давай! — Быстро согласился Россия. --------------------- * - песни Евгения Клячкина.