Гадости жизни

      — Эй, Хэнкок.       Мэр Добрососедства отвлекается от ступки с белым порошком и разворачивается на каблуках. Он замечает Дерека не сразу: тот, как всегда, кричит с порога.       — Долго ты, братишка, — говорит в конце концов гуль.       — Кажется, я наврал, когда сказал, что у меня совсем нет работы. Даже не знаю, с чего начать… У меня новости из галереи Пикмана. И гостинцы, если ты не против.       Дереку нравится работа безумного художника, и говорит он это очень осторожно, справедливо опасаясь негативной реакции, но Джон Хэнкок, по большому счёту, не имеет ничего против этого. Его новый братишка в серой шапке и замызганной футболке явно понимает в искусстве больше, чем кто-либо ещё на Пустоши.       Да и в химии, раз уж на то пошло, не новичок. В Добрососедстве, если не во всём Содружестве, других таких варщиков не было, и Хэнкок с радостью готов доплачивать за новые виды кайфа, а то и поделить дозу напополам с изготовителем.       Находить его свернувшимся в калачик и спящим на третьем этаже Старого Капитолия — тоже. Белый, меченый самодельным аэрографом лазерный ствол, как всегда, валяется без предохранителя. Хэнкок подбирает оружие и тщательно проверяет, чтобы оно не выстрелило раньше, чем того захочет его хозяин. О галерее он и думать забыл, но Фаренгейт, наверное, помнит. Она помнит все разговоры, случившиеся под этой крышей, и иногда Хэнкок чувствует себя по сравнению с ней тупым, как брамин. По сравнению с Дереком. Со всеми ними.       — Если ты хочешь спросить, почему эта штука стреляет, то я не знаю, — последний, кстати, проснулся и лениво смотрит на мэра снизу вверх. Джон садится рядом и кладёт его влажную от пота, взлохмаченную голову себе на колени. Как и многие в Содружестве, Дерек страдает от вшей, и волосы у него тихо скрипят, когда Хэнкок вынимает насекомых и гнид. Дерек щурится и смеётся, и позволяет делать с собой что угодно. Он говорит мало, и по кисловатому дыханию Джон понимает, что его снова рвало желчью. Хэнкок никогда не брезговал, впрочем, так же, как сам Дерек не брезговал Псиной, просто испытывал что-то вроде чувства вины, хотя казалось бы, в чём виноват? На Пустоши нет места брезгливости.       Потом Хэнкок отдаёт Дереку крышки за выполненную работу, и Дерек уходит, чтобы вернуться в город и к нему лично под каким-нибудь другим предлогом. Мэр Добрососедства не напоминает, что, вообще-то, давно хотел путешествовать вместе, да и бесполезно это. Единственный спутник Дерека мохнат и хвостат.       Иногда Хэнкок завидует Псине, но сразу же вспоминает, как это глупо в его положении — завидовать собаке.

***

      — Эй, Хэнкок, у меня появилась отличная идея. Ты мне нужен.       — М? — Джон пытается придать своему голосу как можно меньше заинтересованности, но благополучно проваливает попытку. Ещё бы, это ж в кои-то веки гениальному Мальчику Из Морозилки понадобился старый гуль.       — Я хочу ограбить банк.       — М-м?!       — Как Бонни и Клайд, Викки и Вэнс, Сид и Нэнси… так, ну ладно, последние банки не грабили.       Хэнкок наконец выплёвывает катушку скотча, который держал зубами, пока чинил абажур, и широко улыбается, и говорит, что давно пора было поставить это шоу на рельсы. Как завещал Барнум, соглашается Дерек. Джон понятия не имеет, что это за человек, но решает, что он, наверное, жил в то время, когда упали бомбы.       Ограбление проходит как по маслу, сложные замки открываются по щелчку отмычки как по волшебству, и только под конец Хэнкок спрашивает, зачем им столько бумаги.       — Не знаю, — честно отвечает Выживший, наклоняет голову, чтобы почесать висок плечом. — С детства мечтал. Когда-то, наверное, это было не так просто — охрана, сигнализации, копы… Мне было бы несложно, но я боялся правосудия. У меня были родители, жена, в итоге даже и сын. Если бы меня поймали, я бы выпал из жизни на десяток лет. Я не мог позволить себе так безалаберно расшвыриваться временем, как мне казалось. А теперь я потерял целых двести десять лет. Двести десять! И впереди ещё навалом!       — Ты не особо-то торопишься искать Шеймуса, правда? — спрашивает Хэнкок.       — Шона, — терпеливо поправляет Дерек. — Я думаю… где бы он ни был, ему сейчас лучше, чем мне. Он достоин лучшего отца, в этом вопросе я солидарен с ублюдком, который убил Нору. Да и потом… Мстить было интереснее, чем искать в поле ветер.       — Хм, — протягивает мэр Добрососедства. — Ты не думал рассматривать свою миссию как, ну, не знаю, очередной круг мести? Делай что хочешь, конечно, но Институт скатился до того, что похищает детей, а ты будешь просто так сидеть сложа руки?       — Ты прав, — Дерек вздыхает, с трудом почёсываясь. — Но я не знаю, готов ли я пожертвовать своей новой жизнью для того, чтобы вернуть старую. Плыть без якоря оказалось приятнее, чем я когда-либо мог вообразить.       — Дай мне знать, если вдруг решишь прогуляться в Светящееся море, — Хэнкок подмигивает, и варщик слабо улыбается в ответ. Судя по звукам пальбы со стороны Стены, охранники Даймонд-сити вновь не поделили что-то с рейдерами, и «грабители» принимают решение бежать, пока их не заметила ни одна из сторон конфликта. Ведь это обычно делают люди в бегах?       Бегут они долго и лениво, но не на восток, в сторону Добрососедства, а на северо-запад, в субурбию легендарного некогда Бостона. Хэнкок ожидает увидеть там город, но нет, когда они прибывают на автозаправочную станцию «Красная ракета», где живёт выходец из Убежища, над землёй висит густой туман, а Сэнкчери-Хиллз не видно.       — Уютно тут у тебя, — говорит Джон.       Дерек скидывает с плеч мешок за стойку с кассовым аппаратом и проходит в заднюю комнату, где тут же падает на матрас. Псина тоже появляется невесть откуда, запрыгивает хозяину в ноги и скулит.       — Извини, малыш, сегодня никаких консервов.       Собака зевает и отворачивает голову, отряхивается.       — О, так ты уже сыт, — понимает Дерек, шевелит ногами, а после и вовсе отвешивает лучшему другу человека шлепок по филейной части, чтобы слез с его ног. — Дай отдохнуть.       Впрочем, когда рядом садится Хэнкок — он не гонит. В аптечке первой помощи, что под кроватью, весьма предсказуемо оказывается что-то повеселее, чем стимуляторы, и гуль отъезжает выше, чем обычно. Наверное, от непривычной усталости. Язык, как известно, орган без костей, поэтому, наблюдая цветные пятна на сером потолке, Джон успевает пересказать историю почти всей своей жизни, а тёплый вес на груди ёрзает и кивает.       На утро Дерек помнит каждое слово из сказанного, но Хэнкок не просит его напомнить.

***

      Локации сменяют друг друга одна за другой, ночи сменяют дни, дни — ночи, и так далее. Головы супермутантов и рейдеров взрываются, насекомые разлетаются… Как там Дерек постоянно говорит? Война не меняется.       Джону хочется запомнить этот отрезок своей жизни немного лучше, но под воздействием химии воспоминания куда-то безжалостно вытесняются. Не то чтобы Хэнкоку это не нравилось, дырявая память — не такая уж непосильная плата за радости долгой жизни. Но вот мальчик из Убежища переносит последствия кайфа не так легко. Джон не может не заметить, что дозы каждый раз увеличиваются, а Дерек и не думает с этим ничего делать.       «Форсаж» оказывается зачётным коктейлем. Всё вокруг становится таким… чётким. И оранжевым. Где-то далеко напарник постоянно орёт: «Мочи в голову, это прикольно»; и двустволка Хэнкока, будто самостоятельно, без вмешательства самого Хэнкока, занимает нужную позицию, и мозги рейдера разлетаются по всей комнате. Хы-хы, думает Джон, прикольно. Он перезаряжает оружие восемь раз, следующие пятнадцать выстрелов попадают точно в цель, и только после этого картинка перед глазами смазывается. Хэнкок моргает, но всё по-прежнему покрыто красным. Судя по сдавленным хрипам из соседней комнаты, Дерека опять рвёт, но, по крайней мере, в него никто не стреляет. Вот и славно.       — Где-то тут должна быть комната с ништяками, — оповещает этот отмороженный парень, и Джон понимает наконец, что жизнеутверждающая пробежка по болотам была не столько для того, чтобы начать рискованное путешествие в то самое Море, где, судя по словам Дерека, находится сбежавший учёный Института, сколько для того, чтобы найти нычку двухсотлетней давности, и ему почему-то смешно. В пылу сражения они не заметили скелетов в костюмах Убежища. Это зрелище, вкупе с отходняком от винта, производит на Дерека неизгладимое впечатление. В кои-то веки он тянется к цветным ментатам, едва их находит, и вкладка параметров S. P. E. C. I. A. L. в его «Пип-Бое» в строчке интеллекта показывает совсем уж сюрреалистическое число. Семнадцать.       — Тебе норм, братишка? — спрашивает Хэнкок, присвистывая.       — Кажется, я смогу распознать бозон Хиггса невооружённым взглядом, — Дерек быстро моргает, упираясь лопатками в стену. — Идём, куда шли. Я тут пару месяцев назад слышал про людей с иммунитетом к радиации и не являющихся гулями. Может быть, тот институтский тоже из Детей Атома? Наверное, не узнаем, пока не спросим?       Джон ошибся на его счёт, он почти охотно признаёт это. А Выживший тем временем переодевается в антирадиационный костюм, но как-то чересчур медленно. Может, схватка его утомила, а может знает, что Хэнкок следит за каждым движением его тела, особенно ниже пояса. Знает, но помалкивает, потому что, ясен хрен, с чего бы нормальному человеку залипать на гуля.

***

      Насчёт детей Атома Дерек оказывается прав, насчёт Брайана Верджила — не совсем.       В мрачной вонючей пещере на краю мира в голову Хэнкока впервые закрадывается тень сомнения в его спутнике. В «Дженерал Атомикс» Джон почти укрепляется в этой мысли. Они обсуждали тактику уничтожения охотника несколько суток, и Хэнкок уже почти готов почувствовать поцелуй смерти с осознанием, что прожил жизнь не зря, когда Дерек говорит:       — Зет-два-сорок семь, сбросить заводские настройки. Код авторизации: Зета, пять, три, кило.       — Откуда ты? .. — только и успевает спросить Z2-47, прежде чем отключиться, и, обмякнув, упасть на пол.       — Откуда ты знал это? — всё же уточняет Хэнкок, когда Дерек беззастенчиво обшаривает карманы выключенного охотника в поисках крышек, патронов и дозы. К сожалению, искусственный человек не отличался привычкой таскать с собой всё подряд. Тогда варщик поступает проще, и попросту вытряхивает тело из плаща.       — Я должен был попробовать, — уклончиво отвечает, складывая и укладывая в сумку, — не поверишь, но это был первый… человек за последние двенадцать дней, который не пытался запачкать мне шапку моими же мозгами в тот же момент, как завидел. Ну, не считая тебя.       — Редко встретишь такую сознательность среди рейдеров, — соглашается Джон, но всё же на душе у него скребут кошки. Это ощущение не пропадает ни тогда, когда Дерек выпускает беглого синта, ни в последующие двенадцать дней.       Мальчик из Убежища чувствует себя хорошо в это время. Его дело движется вперёд семимильными шагами.       Но когда Дерек возвращается из Института, что-то в нём ломается.       Он становится чище, несомненно. В чисто физическом смысле. Хэнкок раньше не знал, что он блондин. К собственному стыду, он нередко представлял себе сцену, как несколько учёных в очках и белых халатах силой пытаются запихнуть наркомана в большую ванну, а потом дружно оттирают мочалками, обсыпают отбеливателем для людей и вычёсывают блох из спутавшейся волосни.       И всё, вроде бы, возвращается на прежнюю колею: Хэнкок — в Добрососедство, Дерек — на большую дорогу. Выходец из Убежища вновь предпочитает другу Псину и появляется на горизонте три раза за два месяца. Какие-то проблемы, спрашивает, может есть? Нет проблем, утверждает Дерек. Но Престон говорит, что есть, и минитмену Джон почему-то склонен верить в этой ситуации куда больше.

***

      — Эй, Хэнкок, не хочешь помочь мне сбить с неба один доставучий дирижабль?       Хэнкок не прочь провернуть дело со своим старым другом, но слухи, доходившие о нём — один охренительнее другого. Джон знает, что Институт работает своими силами, и это позволяет ему хранить слабую искорку надежды до последнего момента. Хэнкок, конечно же, соглашается.       Повергнуть легендарное Братство стали оказывается как-то слишком просто. На фоне ярко-клубничных, сочных, апельсиновых вспышек на сливовом небе чёрная фигура Дерека выглядит как-то инопланетно.       — Вот дерьмо, — заворожённо говорит Хэнкок. Точно так же, как говорил много дней назад, увидев Привден в окружении назойливо жужжащих винтокрылов впервые. Тогда ему ещё подумалось, что это «вжжжж» неспроста, но, чёрт возьми, как его тогда колбасило.       — Всегда мечтал почувствовать себя бегущим по лезвию, — ни с того ни с сего говорит Дерек, кутаясь в чёрный плащ из кожзама, сдвигая на лоб шапку, и тыкает пальцем в сторону вспышки телепорта, в которой исчезают два охотника и пленник из Братства.       Хэнкок не знает, что такое «бегущий по лезвию» и как они связаны с вылавливанием беглых синтов из горячих точек, но уже через несколько дней решает для себя, что это, наверное, что-то очень стрёмное.       У Дерека изрезаны лезвиями все предплечья и бёдра. Вдоль, не поперёк; на запястьях — синяки, и тут уж Джон понятия не имеет, что делали с его другом, даже от представлений холодеет в желудке. Новый директор Института утверждает, что других способов пересилить ломку внутри белых стен у него не было, а вне их его пас охотник — не разгуляешься тут особо.       Хэнкок остерегается предлагать Дереку дозу, и даже не принимает сам. Тот, кажется, сам не особо жаждет просрать результаты многонедельных трудов, и поэтому просто говорит:       — Честно говоря, я думал, что ты пошлёшь меня с моими просьбами куда подальше.       — Почему я должен был, братишка? — спрашивает Джон.       — Ты довольно ясно говорил с балкона, синтов и Институт тут не жалуют.       — Слушай, крошка. Не сказал бы, что я полностью одобряю твой выбор. Но твоя жизнь — это твоя жизнь, и кто я такой, чтобы осуждать чужие решения. Ну, если добьёшься того, что по моим улицам перестанут шляться шпионы, то буду благодарен.       — Я подумаю, что можно сделать, — рассеянно кивает Дерек. — Матушка Мёрфи предсказала, что в Содружестве меня будет ненавидеть каждый. И знаешь, ты последний человек, от которого я бы хотел услышать проклятия в свой адрес.       — Я никогда тебя не возненавижу, — заверяет его Хэнкок и обнимает за пояс. Бегущий по лезвию жмётся к нему, как щенок кротокрыса к своей мамаше, и у гуля даже в горле начинает щемить от стыда и жалости. Если бы не он, Дерек никогда не полез бы тягаться с противником, который ему не по плечу — с чувством долга.

***

      — Эй, Хэнкок. Мне надо выкопать кое-что на кладбище. Ты со мной?       Конечно же, чёрт возьми, Хэнкок идёт с ним. Старое кладбище почти всегда равно диким гулям. Джону жалко братьев своих меньших и тупоголовых, но Дерека жальче, поэтому он старается перебить коленные суставы как можно большим, пока спутник прицеливается из своего старого доброго краплёного лазерного карабина, принцип работы которого так и не понял. По всем известным им на двоих законам физики и логики, один луч одновременно поджигать и замораживать не может. Но оружие Дерека как-то проделывало и то, и другое. Это явление уже давно вышло за рамки категории «странно» и вошло в «прикольно» в оценочной системе Джона.       В общем, чёрт знает, что вселило в Хэнкока романтическое настроение. Может, световое шоу с цветными лазерами, может ночь располагает, но расковыривать старые задеревеневшие чувства оказывается почти так же приятно, как сухую землю у мемориала.       — В тот раз, когда мы впервые встретились, — начинает Дерек, — ты же не ради меня убил Финна, да?       — Правда, — соглашается Хэнкок.       — Ты много рассказывал на этот счёт. Про Вика, про костюм, но я только сейчас понял, как сложно удерживать власть. Пока сам не попробуешь — не поймёшь. Я мог казнить двух людей, которые сомневались в правомерности моей власти, но вместо этого попросил посадить их в изолятор. А они могли убить несколько сотен. Мне кажется, я поступил неправильно.       — Первое правило всего — всегда доверяй своей интуиции, братишка. Сделанный тобой выбор — всегда самый правильный. А если нет, то… в общем, сделанного не воротишь. Если нужны доказательства моей теории, то всегда можешь посмотреть на мою рожу.       — Ты гуль, — неуверенно напоминает Дерек, облизывая губу.       — Я счастливый гуль! Мало какой парень с облезлой кожей может похвастаться таким. Это был мой сознательный выбор, как и многие до этого, и после этого. Я никогда не анализировал их до того, как встретился с тобой, но знаешь… здесь и сейчас я больше всего уверен, что всё, что было с нами до этого дня, правильно.       — А сегодня?       — А сегодня мы раскапываем кладбище.       Хэнкок замолкает, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, после чего начинает копать снова. К счастью мародёров, гроб закопан не слишком глубоко, и к этому моменту остаётся счистить совсем немного земли с крышки. Дерек делает это сам. Счётчик Гейгера, едва заткнувшийся после стычки с дикими гулями, вновь начинает настороженно потрескивать.       — Я сам сниму, отойди, — просит Хэнкок, спрыгивая в свежую яму и похрустывая пальцами. Дерек слушается. — Оля-ля!       Сперва Джон достаёт из гроба слитки серебра, золота и меди. Не то чтобы он знал, что с ними делать, но столько драгоценного металла он видел только с Дереком в тот раз, когда они выносили банк. Ещё минута у него уходит на то, чтобы понять, что именно фонит: тонкий, похожий на шпагу, меч. Хэнкок аккуратно достаёт его из костей, потом подбирает сложенную записку и протягивает другу. Тот разворачивает и читает:       — «Не бойся. Хоть из дьявольского металла сработан клинок, истинно опасным становится лишь в руках человека. Драун.» Ха-ха. Кажется, мне лучше даже не брать его в руки. Оставишь себе?       Хэнкок наводит острие сабли на цельную, блестящую и круглую, как крышка, луну. Прожилки на металле просвечивают и светятся изнутри зелёным. Джон поворачивает рукоять то в одну сторону, то в другую, будучи не в силах налюбоваться этим зрелищем.       — Если назовёшь это своим подарком, то я, так и быть, его приму.       — Нельзя подарить то, что никогда не было твоим. Просто оставь себе, хорошо?       Дерек подходит ближе и протягивает руку, помогая гулю выбраться из ямы, и Хэнкок хватается за сухую гладкую ладонь с видимым удовлетворением.       — Ну что, в Добрососедство, скинем весь хлам? — спрашивает человек.       — Знаешь, нет.       — Нет?       — Не хочу. Все эти мэровские заморочки начинают дико напрягать время от времени. Я для этого за тобой и пошёл, чтобы сбежать. Отдохнуть от города, от политики, от того, что кто-то почему-то всегда на меня надеется. Почему-то это легко — бежать с тобой.       — Потому что меня ничто не держало, тут, в Содружестве, никогда и нигде. До недавнего времени. Я ведь всерьёз пытался покончить с собой, потому что не знал, чем заняться — веришь, нет? Надеялся, что, раз упоровшись, попаду под шальную пулю, и страдать больше не придётся, но оказалось, что даже под кайфом под пулю не могу. И так каждый раз. Отчаявшись, я пошёл к тому ублюдку, который убил мою жену, думал, что ему-то точно хватит силы выбить мне мозги, но оказался так зол на него, что мозги выбились сами. Очнулся я только после того, как в девятнадцатый раз проткнул ему печень, представляешь? Потом появились люди, которым я небезразличен, но оказалось, что наркотики бросить я уже не могу. Теперь я сам не знаю, от чего бегу, хотя, казалось бы, давно мог перестать уже, с моим-то статусом…       Дерек глубоко и тяжко вздыхает, распихивая слитки по сумкам, одну закидывает на плечо, другую протягивает Джону.       — Да плевать на статусы, — обрывает его Хэнкок. — Сегодня ты упиваешься властью, а завтра тот, кого ты считал ближайшим соратником, всаживает тебе нож в спину. Сколько ни меняй местами короля и ладью, как бы сказала Фаренгейт… Эй, ты чего?       Дерек реагирует не так, как думал Джон, сжимается почему-то и пятится:       — Прости. Прости меня, пожалуйста.       — За что?       — Я знаю столько всего, за что ты можешь меня возненавидеть, но рассказать не могу.       — Тогда молчи. Есть такая тема — ложь во благо. Если хочешь, можешь врать мне иногда для своего душевного спокойствия. Дела Института — это дела Института.       — Спасибо. Это… очень много для меня значит, — Дерек вздрагивает как будто от холода.       — Это меньшее, что я могу сделать для лучшего друга, так что забей.       — Друга? — директор Института кидает лопату в гроб и скрещивает руки на груди, игриво приподнимая бровь. — И ты никогда-никогда не видел потенциала для чего-то большего?       — Оу, — Хэнкок поджимает губы, а точнее то, что от них осталось. — Так заметно, да? Брось, ты не хочешь видеть страшную гулью рожу каждый раз, как просыпаешься с утра.       — Я и так её почти каждое утро вижу, в метафизическом плане. Скоро это станет настоящей проблемой.       — Мы можем обсудить этот вопрос, не стоя на кладбище?       — Мы можем обсудить этот вопрос, лёжа где-нибудь в укромном месте.       — Замётано.       Хэнкок закрепляет свой новый меч в ножнах на поясе, и они с Дереком уходят в рассвет.