Гадости жизни

      Хэнкоку хочется обколоться наркотой, испытать на себе ломку — и вообще прочувствовать всё то, что чувствовал Дерек, выкручивая себе запястья в стенах Института. Потому что иначе просто невозможно пережить его близость. Он шумно неаккуратно дышит, и эта неаккуратность похожа на растерянность. Дерек не знает, что делать с кроватью, темнотой и Хэнкоком, хотя сам же его сюда и притащил, а Хэнкок шёл, как слепой слонёнок, держашийся хоботом за хвост слонихи. Шумная растерянность ломает сильнее дозы. Ломает человека. Хэнкок не помнит, что это такое, наверное, но сейчас путается, кто здесь человек.       Ему хочется скулить, будто он Псина, перевернуться на спину, задрать лапы и подставить живот. А только что он был человеком.       Дерек дотрагивается первым, и Джону срывает крышу. Он тычется носом Дереку в шею, хватается за него, будто сейчас встряхнёт, как грушу, гладит хаотично и слишком агрессивно, кусает за ухо.       Дерек как будто не против, это избавляет его от необходимости рассуждать о том, что уместно творить с гулем. Он втягивает воздух через нос, но получается у него это так, как будто он стонет на выдохе. У Джона от этого звука трясутся руки. Он хочет, чтобы Дерек схватил его за плечо, развернул, уложил поперёк кровати и трахнул так, чтобы внутренности с перепугу сжались в тугой комок.       — Братишка, — снова и снова повторяет Джон Дереку в ухо, стараясь заглушить стыд от этой мысли, ощущая себя последним эгоистом, вздрагивая от того, как похотливо и лицемерно это звучит сейчас — и от того, как послушно подаётся навстречу этому похотливому лицемерию Дерек.       Хэнкок давно запустил руки Дереку в штаны, но доходит до него это только сейчас. В своих отупевших от происходящего мыслях он всё ещё агрессивно и бестолково лапает Дерека, хотя на самом деле это уже Дерек дёргается в попытке хоть как-то расшевелить застывшую на его члене ладонь.       Джон рычит и стаскивает с него штаны, упоённо двигает рукой и почти с таким же упоением угадывает выражение смешанной с наслаждением муки на лице Дерека, которому дрочат насухую. Джон ещё какое-то время с нажимом размазывает по головке пальцем предэякулят, пока Дерек не начинает шипеть как закипающий чайник, и тогда Джон отпускает несчастный член, покорно сгибается, поджимая под себя ноги, и берёт у Дерека в рот. Тот наконец-то кладёт руки Хэнкоку на голову, изумлённо проводит ладонями и оглаживает плечи. Джон позволил бы выебать себя в любое отверстие даже в такой дурацкой позе, если бы Дерек захотел, но вместо этого медленно облизывает чужой член и перебирает пальцами яички.       Дерек жмурится, удерживает себя на месте и почти не двигает бёдрами, лишь по сведённым от напряжения мышцам проходит судорога время от времени. Он что-то говорит, невнятно ругается, откидываясь на спину, пальцы периодически резко впиваются в плечи Хэнкока, но отпускают, не царапая. Джону бы хотелось, чтоб царапали, хотя ногти у отморозка всё равно слишком короткие.       Это казалось бы оскорбительным, если задуматься, но Джон давит любые мысли, заглатывая член Дерека на всю длину и заставляя того вместо ругательств нести какую-то чушь. Джон надеется, что перед глазами Дерека плывут такие же искры, как и те, что плывут перед его глазами. Малиновые искры в сиреневом тумане. Джон верит, что тогда у Дерека выработается аддикция. А ещё Джон хочет, чтобы Дерек кричал, когда кончает, но сегодня тот лишь прогибается в спине, в последний раз толкнувшись, наконец, самостоятельно Джону в рот. Это немного не то, но тоже приятно.       Хэнкок вытягивается, слушая загнанное дыхание. Загнанное дыхание — это очень приятно. А потом Дерек обнимает его и сам тычется носом в шею. И Хэнкок готов замурлыкать. Наверное, теперь он кот.