Замена

Рокэ шел не оборачиваясь, не сводя глаз с темнеющего провала дыры, в которую ему предстояло прыгнуть. Обернись он хоть на миг, пришлось бы наткнуться на полный боли и непонимания взгляд Марселя, тот догадывается о причинах, но не знает наверняка. Не смотреть, не оборачиваться, сейчас это лишнее — только вперед. Что ему это даст, герцог не знал, но чувствовал, что должен идти и прыгать. Ради крохотной надежды отыскать там, в темноте, своего Ричарда. Не сделай он этого, простить себя Рокэ не смог бы. Упустить последний шанс было невозможно, и без того столько всего упущено и потеряно… Рокэ вздохнул и тряхнул головой, прогоняя тошнотворные картины, то и дело всплывающие у него перед глазами: Ричард рядом с Альдо, Альдо, смеясь, прижимает Дикона к себе, так, словно имеет на это право, Дик не сопротивляется, он вял и тускл… Такого Ричарда Рокэ прежде никогда не видел, и, Леворукий тому свидетель, не желал бы видеть никогда. Рокэ не сразу заметил, что его мальчик превратился в серую размытую тень, безучастно следующую за Раканом. Вернувшись в Олларию и сдавшись на милость Альдо, Алва запретил себе думать о них. Бесился молча, ревновал, ругал себя за это, убеждал, что с Ричардом все кончено в тот самый день, когда мальчишка его отравил, презирал за все… Но кого он обманывал? Окделл не отпускал. Ревность, прикрытая от чужих глаз маской злой насмешливости, разъедала в душе язву. И, гремя цепями в Багерлее, стойко вынося жару и жажду, по-настоящему страдал Алва лишь от навязчивых и бесконечных размышлений о Ричарде. Зная, что неверный юноша где-то совсем рядом, что Окделл предал его дважды: сначала отравив, а потом встав на сторону Альдо. Но больше всего мучила очевидность того, что Ричард лег под Ракана. И лишь на суде, Рокэ, ловя совершенно пустой и равнодушный взгляд Дикона, ужасаясь понял, что с Диком что-то случилось. Ричард, обычно живой и эмоциональный, словно перестал быть собой. Перед Рокэ предстала опустевшая бездушная оболочка. Было похоже, будто кто-то погасил в мальчике свет, словно в темном коридоре задули свечу. Кто-то убил душу и в насмешку оставил живым тело. И кто же это был, Рокэ? Кто вышвырнул оступившегося юношу, словно нашкодившего котенка? Кто оттолкнул, не разобравшись в происходящем? Не выяснив причин поступка Ричарда? А этот вот, улыбчивый белоштанный петух, его подобрал, возвысил, осыпал милостями, обласкал … Однако Рокэ не заметил со стороны Дикона и тени благодарности к анаксу, но Альдо это ничуть не смущало. Ракан не уставал всем своим видом подчеркивать свою власть над Окделлом и их близость, особенно он усердствовал в этом на глазах у Рокэ. Альдо не скрывал своего пристрастия, а Дикон был покорен и безучастен ко всему происходящему. Ни слова о чести, благородстве, приличиях. Ни жеста. Ни искры возмущения от такого публичного унижения. И то, что на суде Окделл бесцветно произнес: «Виновен», было не так страшно, как его полное безразличие ко всему происходящему, написанное на любимом лице. «Да что с тобой, Рикардо? Очнись и посмотри на меня, хотя бы с прежней ненавистью» — хотелось крикнуть Рокэ, растормошить, заглянуть в пустоту глаз, глубоко, до самого дна и отыскать там разгадку происходящего, как бы страшна она не была. Но вместо этого герцог Алва лишь презрительно и надменно улыбался, не смея обнаружить свою слабость к мальчику. Гордый и надменный снаружи и разрываемый болью изнутри. Как и после, когда Ракан канул в лету, а Ричард остался дрейфовать в собственном безразличии ко всему. Но гордость, будь она неладна, замешанная на застарелой обиде и страхе снова быть преданным, не позволила Рокэ подобрать, прижать к себе, исцелить и вернуть Ричарду желание жить. А что потом? Игры закончились. Рикардо не стало… А Рокэ, гонимый и раздираемый обострившимися чувствами, словно всеми тварями Лабиринта, твердо шагал к дыре. Он хотел одного — вернуть Ричарда, теперь, когда стало слишком поздно. Сейчас, когда обнаружило себя понимание, что вместе с Окделлом ушла часть его самого, наверное, самая важная часть. Алва, не оглядываясь, шел к дыре, жалея лишь о том, что упустил столько возможностей не допустить произошедшего. Он мог и не раз, но предпочел невмешательство. Щербатый край ямы… Короткое падение… Пещера… Гулкие шаги по каменному полу. «Зачем пришел?» — голос бесцветный и безразличный, идущий, словно изнутри самого Рокэ, но заполняющий собой все бытие. Возможно, голос самого Лабиринта. — Я ищу его, — удивительно спокойно. «Он давно умер, еще до выстрела. Ты порядком опоздал, Рокэ, из рода Алва» — Как это случилось? «Твою разладившуюся игрушку сломали окончательно, тот, кто искренне считал, что имеет право на все и всех» — Альдо? — Рокэ мог не спрашивать, он знал ответ. Горло сдавило горькой злобой. «Да» — Я хочу его вернуть! Где он? «Нет смысла искать его. Он пуст, и этого не изменить» — И все же я рискну, — голос Рокэ полон решимости, он звенит, отражаясь от каменных стен Лабиринта, и как же хочется надеяться, что изрядно нервирует бестелесного собеседника. «Твое право. Отыщешь, узнаешь — забирай. Только не рассчитывай на скорую победу. Отыскать в Лабиринте того, кто этого не желает, очень непросто». — Сложные задачи всегда были моим коньком, — собственный голос звучит глухо и неожиданно горько. Время в Лабиринте стоит. Его просто нет. Сколько Рокэ скитался в каменных проходах, вслушиваясь в подвывания сквозняков, с тревогой улавливая в них тихий печальный зов: «Монсеньор…». Обманка. Рокэ не шел на этот зов, как бы он не походил голосом на Рикардо. Ворон двигался лишь туда, куда его звали редкие порывы ветра — своей стихии Алва доверял. Шел без устали. Усталости тут не было, так же как и времени. Шел, лелея, в почти остановившемся сердце, крохотный огонек надежды. Шел наугад, в никуда… Ему встречались призрачные образы тех, кого он знал и когда-то, возможно, любил… Среди них был и Дик, который звал, уговаривал, как тогда, в Фельпе, умолял спасти, вызволить… Рокэ решительно двигался дальше, нутром чувствуя, что все не то. Сколько это продолжалось и, как глубоко маршал проник в Лабиринт, он не представлял. А может, это движение тоже было иллюзией, и он просто стоял на месте? Лица, места, события, проплывали мимо Алвы, маня за собой, соблазняя обещаниями покоя или напротив, вечной борьбы и нескончаемой войны… Как долго это могло продолжаться? Рокэ шел, обещая себе, что будет идти вечность, пока не найдет Ричарда. Но однажды… Свернув в маленький боковой туннель, герцог увидел сидящего на полу маленького мальчика. Ребенок плакал, закрыв лицо руками. Горько, будто оплакивая тяжелую потерю. Рокэ узнал его. Он видел этого мальчика прежде, и хрупкие подрагивающие плечи, и стыдливо закрытое ладонями заплаканное лицо. Именно таким однажды, очень давно, Рокэ впервые увидел Ричарда, приехав в Надор с вестью о гибели Эгмонта Окделла. Покидая холодное и неприятное поместье, Первый маршал, гонимый прихотью, свернул с тракта и случайно наткнулся на забившегося в мелкую расселину между скал, новоиспеченного одиннадцатилетнего герцога Окделла. Рокэ совсем забыл о той далекой мимолетной встрече. — Ричард, — очень тихо, не спугнуть бы. Рокэ не спускал глаз с Дикона, совершенно уверенный в том, что, наконец, отыскал именно то, ради чего спустился в Лабиринт. Мальчик, всхлипывая, оглянулся на голос, быстро растирая по лицу слезы. Ну еще бы — герцог не смеет плакать. Рокэ сделал осторожный шаг. Серые глаза больше не были пустыми, как при жизни Ричарда, теперь в них плескалась боль, смешанная с чудовищным чувством вины. Сколько он вот так сидит и варится в котле самобичевания? — Рикардо, — все так же тихо и почти ласково, — я пришел за тобой, я выведу тебя отсюда… — Нет! — Мальчик вскочил на ноги. — Я так виноват перед вами, эр Рокэ и перед ними… Они все погибли, из-за меня… Я должен быть тут, навсегда. — Глупости, — Рокэ мягко коснулся ледяной руки Ричарда, — виноват не ты один, во всем. Позволь мне помочь. — Не могу, — всхлипнул Ричард, на глазах Алвы превращаясь из маленького мальчика в привычного юношу, — я нарушил данную вам клятву, я предал вас… — Это было предопределено, Дик, — выдохнул Рокэ, прижимая Окделла к себе, — мое проклятье не оставило тебе шанса. Ты не знал о нем, когда приносил клятву. Я виноват не меньше тебя. В свое оправдание скажу только то, что тогда, на площади святого Фабиана, я и представить себе не мог, насколько ты станешь дорогим мне человеком и что проклятие снова сработает именно с тобой. Но главной моей ошибкой стало то, что ты отправился в Агарис. — Эр Рокэ… — Дикон поднял на Рокэ тяжелый взгляд, — я не знал, что люблю вас, не знал до тех пор, пока не отравил. Когда понял - было слишком поздно, а потом появился он и все закончилось. Альдо убил мою любовь, заменив ее пустотой и безразличием. Он получил мое тело, а когда понял, что до души ему не добраться, то сломал ее. Она умерла в тот день, когда я узнал о вашей победе в Фельпе. Рокэ почувствовал, что его трясет. Ричард любил… А ему, великому и ужасному Рокэ Алва, не хватило прозорливости, чтобы это понять, разглядеть и вытащить наружу. Подумать только! Ну как можно было быть таким слепцом? Как можно было своими же руками оттолкнуть от себя счастье? Он сильнее прижал к себе Ричарда, обнял его и, с почти забытым наслаждением зарываясь рукой в русые пряди, пообещал: — Все это в прошлом. Мы выберемся, и все, что случилось прежде, останется в этих мрачных стенах, так же как мое родовое проклятье, взамен получая шанс на новую, возможно долгую и, может быть, счастливую жизнь.