Горе-аристократ

      Жизнь богача скучна и однообразна. Только сами богачи этого не подозревают и живут себе счастливо и беззаботно, не имея ни малейшего представления о том, как же это утомительно на самом деле. А самое плохое то, что и простой люд об этом не догадывается и, вероятнее всего, даже не задумывается. Хотя с какой стати им это делать? Живут себе тихо-мирно, учатся, работают, ходят в театры, в кино, едят сладкую вату и целуются на улице. Идиллическая жизнь-мечта с точки зрения другого слоя общества. Но не всего. А только одного-единственного его представителя в лице младшего сына семьи Монморанси.                            Просыпаться в окружении нянек, горничных, поваров (вечно спрашивающих, "что юный господин желает на завтрак") и прочей прислуги самому "юному господину" осточертело еще лет в четырнадцать. "Юный господин" гласно отказался от этой вереницы ненужных ему людей под возгласы непонимания родителей, которые сами собой представляли весьма занимательное зрелище. Глава семьи, представительный дяденька со странным характером, в дверные проемы проходил боком, часто похлопывал себя по ногам и курил трубку, когда приходилось делать что-то серьезное. Он ездил на аукционы ради того, чтобы там поприсутствовать, потому что считал, что покупать людей, побывавших на всеобщем обозрении, — это как минимум, мерзко. Хотя несколько раз он нарушил этот свой принцип, и в доме Монморанси появились две прекрасные танцовщицы с огнем и русалка, которую отец вскоре отпустил, мол, нечего животное мучить. Скоро в доме оказались волшебные глубоководные кораллы, которые не найти ни на одном рынке, — пришли посылкой, а отправитель не был указан, только было написано «Спасибо». Тогда отец поставил их на самое видное место и часто любовался ими, как раньше — русалкой. Он непозволительно громко смеялся и страстно любил свою жену, стройную, статную женщину с вечно ледяным выражением лица. Она имела привычку говорить строго и коротко, что казалось очень устрашающим в совокупности с ее манерами и внешним видом, из-за чего прислуга спешно принималась за дело, только завидев ее на другом конце коридора. Но это все было чем-то вроде оболочки. На самом деле никто никогда не слышал, чтобы она кричала (кроме одного раза, когда какая-то из горничных «посмела прикоснуться» к кораллам). Она играла на скрипке, но только очень редко, когда что-то случалось. Если она играла — значит, она расстроена. А потом она убирала скрипку в чехол и приказывала унести в кладовку, после чего обыкновенно ложилась спать, а наутро уже снова прежняя — стройная, статная женщина с вечно ледяным выражением лица.              На фоне таких родителей старший сын семьи, получив в подарок чуть ли не половину немалого состояния, не стал злоупотреблять гостеприимством своего дома и скоро исчез из зоны видимости кого бы то ни было. Все считали, что он обосновался где-нибудь на другом острове, построил особняк, женился и живет счастливо. За него пили на ужинах. Его приводили в пример младшему сыну. Прошло время. Однажды отец, взяв в руки газету, долго неотрывно читал пятистрочную статью, после чего "несчастную бумажонку" велел сжечь в самом большом камине этого дома, а о сыне долго еще не говорил. Уже позже выяснилось, что тот сделался пиратом, отрекся от своего происхождения, съел фрукт и утонул, пьяным прыгнув с корабля в море. Мать велела вытащить свой инструмент. Отец курил гораздо больше, чем обычно.              Впрочем, эта новость недолго тревожила уши прислуги, потому что остался другой представитель этого поколения в семье Монморанси, и именно на него переключились все силы истинной родительской опеки, вся суть которой заключалась в том, чтобы предоставить мальчику все, что он захочет, и даже больше: напокупать ему рабов и рабынь, игрушек и приставить к нему сотню-другую телохранителей, учителей из других стран, горничных и шутов. Это была стадия номер один — богач, покрытый заботой. После года выживания в толпе прислуги мальчик быстро сообразил, что его не устаивает такой жизненный уклад. Ему было четырнадцать лет.              — Ах, переходный возраст, — сказала тогда мать с несвойственной ей то ли горечью, то ли сентиментальностью, но быстренько разогнала толпу, собравшуюся вокруг "ребенка, который еще просто ничего не понимает". А мальчик все понимал, потому что учителя оказались на удивление образованными людьми и одарили Монморанси-младшего горой литературы. Год не вылезая из комнаты из-под этой самой горы, завалив себя книгами и тетрадями, перьями и чернилами, чаями из далеких стран и звоночками, чтобы в случае чего послать кого-нибудь за едой, ребенок читал. Читал все, что ему оставили: учебники по философии, социологии, романы, сказки, повести и даже непонятно как оказавшиеся тут записные книжки отца. Читающий богач — это была вторая стадия. За это время он и увидел все прелести жизни людей по ту строну живой изгороди. Но что он мог сделать? Ничего. А потому, опечаленный жизнью, обделенный людским вниманием, мальчик бросил чтение и пустился во все тяжкие, пытаясь хоть что-то ценное найти в той жизни, когда нет ничего запретного. А запретного действительно не было. Так началась третья стадия — богач играет с жизнью.              Наконец, увидев в ребенке "истинного наследника", отец дал ему неограниченные финансы и корабль с полноценной командой, возможность исплавать весь океан и год времени. День отплытия. Разбив бутыль о корму, отец долго стоял на пристани и махал рукой вслед исчезающему кораблю, мать плакала ему в жилетку слезами неподдельного счастья, а мальчик уже попробовал почти весь алкоголь на корабле. Не оценил, надо заметить. Стадия под номером четыре собой представляла богача, который эту самую жизнь не ценил и неосознанно искал другую.              Прошло время. В день своего семнадцатилетия Монморанси-младший прибывал на родину.              За пару дней до этого он потерял все желание возвращаться — все начнется сначала. Он вернется в дом, слишком большой для трех человек. Там будет много прислуги. Будет, наверное, большой ужин и много музыки. Будут танцевать те две прекрасные девушки. И будут пить. Наверное, теперь за него. Как будто и не было этого путешествия. Как будто эти люди не знают, что не живут. Только подумав об этом, "наследник" опустил голову в ладони, оперевшись локтями о стол. Еще сутки — и Франсуа дэ Монморанси будет дома. Как жаль. Ему бы не хотелось.                            — Боже, сын, зачем ты обрезал волосы? — спросил отец, когда Франсуа зашел в большую залу для обедов — на пристани его встречали телохранители и слуги, и вот он, наконец, увиделся с родителями. Ни тебе здравствуй, ни рад тебя видеть.              — Мешали в пути, папенька, — ответил Франсуа.              — Не называй меня папенькой.              — Не называй меня «сын».              — Прекратите. — Мать одним словом пресекла их начинающийся спор. — Сядь, Франсуа, ты знаешь, что сегодня вечером аукцион?              Тот вынужден был сесть, хотя желал бы удалиться, так и не оказавшись за столом. Мать, видя, что сын пожелал ее гордо игнорировать, продолжила:              — Ты должен будешь присутствовать, — она повысила голос, когда Франсуа открыл было рот, чтобы возразить, — будешь вы-нуж-ден выбрать себе раба. Таковы правила, и это ты тоже знаешь, — тут мать закончила, взяла бокал с содержимым янтарно-красного цвета, приподняла его над столом, поглядела на сына. — И я рада, что ты вернулся, — она сделала глоток, — и тебе так больше идет, — добавила она с улыбкой. Франсуа слабо приподнял уголки губ, видимо, даже не осознав этого.              — Как вообще его умудрились восстановить после того погрома, — проговорил он, но родители не ответили. В конце концов, все еще помнили массовый скандал, устроенный Мугиварой, его шайкой и новым поколением. Да и вопрос не требовал ответа. — Действительно любого? — спросил он, оглядывая родителей и наблюдая за их лицами              — Любого, — подтвердил отец, не дрогнув ни единой мышцей. Значит, так и есть.              — Отлично. — Франсуа встал из-за стола, громко ширкнув стулом, и ушел.              — Сейчас будет обед, — сказала мать ему вдогонку. Из-за стены послышалось, что он не голоден. Женщина посмотрела на отца и пожала плечами, как будто этим могла оправдать сына.                            Люди должны быть людьми, иначе все человечество зря просуществовало три тысячелетия. Жалко потерянного времени. И людей жалко — особенно. Жалко этих несчастных, которые босиком стоят на холодном полу и ждут, пока какой-нибудь обезумевший от своего небывалого состояния богач назовет заоблачную цену за то, чтобы просто иметь человека. Какая глупость. Просто маразм. Чье-то извращенное сознание придумало это, наверное, для удовлетворения известных потребностей. А самое ужасное — то, что вроде бы даже соображающим людям приходится следовать этим неписаным правилам. Идиотским правилам.              Франсуа относил себя к этим соображающим людям. Потому что его не радовала даже перспектива просто присутствовать, просто наблюдать. Конечно, он сделал все, чтобы этого избежать, но родители стояли на своем.              Шел пятый лот, когда Франсуа с родителями не без очередной перепалки с отцом зашел в залу аукциона. Их провели к их местам в центре. На сцене какой-то старикан прыгал вокруг какого-то пирата, судя по одежде, кривлялся и озвучивал цены, выкрикиваемые из зала. Монморанси-младший посмотрел на мать, но она только вручила ему табличку с номером, мол, все в твоих руках. Сорок два. Сорок один больной, желающий владеть людьми. А сам он — сорок второй. Швырнуть бы ее в кого-нибудь из окружающих. Даже интересно. Если случится драка между двумя представителями Тенрьюбито, прибудет ли адмирал? Монморанси-младший мысленно пообещал себе это когда-нибудь провернуть. А пока на сцену вывели очередной «экспонат», и тот выдохнул с неприятным удивлением, вперемешку с непониманием.              Ребенок.              Сколько ему? Десять? Одиннадцать? Меньше?              В своей рекламе этого худого, истощенного мальчугана старик-лицитатор обошел этот вопрос и сгладил все прочие углы. Из его рассказа получилось, что этот мальчишка — просто мечта рабовладельца: и труд он любит, и послушный, и тихий, и покладистый, и не убежит. Франсуа предпочел больше не слушать и разглядел ребенка. У него были светлые, почти белые, волосы, острый, слегка вытянутый подбородок, широкие скулы и брови, выступающие чуть сильнее, чем следовало бы. Когда мальчик вырастет, он наверняка будет невероятно красив, хоть сейчас и выглядит как-то не по-человечески, а больше похож на нечто инопланетное. Вдобавок к этому он весь был бледный, особенно лицо — то ли от природы, то ли из-за страха. Франсуа сидел достаточно близко, чтобы разглядеть, что мальчик нервно шевелил руками, выгибая пальцы, аристократически тонкие и длинные, чистые запястья с проявляющимися венами он то прятал в длинный рукав, съеживаясь, то наоборот, вытягивая руку, доставал их по самые запястья, что было проблематично из-за длинных рукавов. Разглядеть глаза было невозможно. Свет над сценой мерцал и менялся, так что вряд ли можно точно определить цвет глаз. Одет мальчуган был в рубашку, которая была ему явно велика и, скорее всего, принадлежала взрослому, но такому же сухотелому человеку. У Франсуа пронеслась мысль, что таким человеком мог быть, например, отец мальчика, также оказавшийся на аукционе в качестве товара и проданный предыдущими слотами или даже на прошлых аукционах. У него прошел мороз по коже. Он выдохнул и закрыл глаза, чтобы пропустить весьма неприятную для совести сцену.              Наконец, мальчика увели со сцены, когда озвучили цену в девятьсот двадцать тысяч белли. Франсуа обратился к матери:              — Мы уйдем отсюда, как только…              — Да, как только ты сделаешь выбор, — она не дослушала, но сына поняла верно. Тот хмыкнул.              — Превосходно.              Старикан снова появился на сцене и завел околофилософский монолог о женщинах. Он минут пять распинался и, когда не смог уже придумать, что говорить, представил седьмого «гостя программы». Из-за кулис вышла девушка, аукционист снова начал свою громогласную рекламную деятельность. Франсуа мало слушал. Когда предложили назвать цены, он вскинул табличку прежде, чем кто-то успел одуматься, и сказал так, чтобы было слышно:              — Сто миллионов белли.              В зале стала гробовая тишина. Старик открыл рот. Девушка с изумлением смотрела на своего покупателя. Франсуа же беспристрастно встал, картинно поклонился всем присутствующим (и отдельно — родителям), оставил табличку на кресле и вышел из зала, пробежав по ступеням лестницы, ведущей к двери. Мать как-то довольно хмыкнула. Отец даже растянулся в улыбке.              — Наследник растет, — сказал он жене, разглядывая новую работницу своего дома.