Горе-аристократ

      Родители были на седьмом небе: к Франсуа наконец-то приставили еще одну няньку. Правда, в этот раз он выбрал ее себе сам.              Франсуа лежал в одежде прямо поверх одеял, распластавшись по всей кровати, когда утром она зашла к нему с подачки матери. Она полминуты стояла в дверях, не зная, как обратиться к человеку, который теперь ее… Господин? Во всяком случае, именно так сказала та женщина: «Ты в его ведении, сходи разбуди его, а то проспит до обеда». Может быть, она бы еще долго простояла, если бы Франсуа сам не заговорил в подушку:              — Да, я тоже чертовски рад видеть тебя в это прекрасное утро. — В ответ — молчание. Франсуа заставил себя подняться и сесть, повернувшись к девушке лицом. — Я до сих пор не знаю, как тебя зовут.              — Фрэнни, — коротко, но совсем не робко сказала девушка.              — Мне нравится.              С этими словами он упал на кровать, раскинув руки в стороны, и принялся разглядывать потолок. Ему не шло в голову, что говорить человеку, которого ты выкупил за безумную сумму на человеческом аукционе. Франсуа вообще не представлял, на кой черт ему эта девушка в качестве раба, если сам он ничего не делает и помощь ему не нужна — он прекрасно справится один.              Разве что в роли собеседника.              Последняя мысль к Франсуа пришла уже позже, когда выяснилось, что Фрэнни — человек занимательный. Как минимум, он застал ее в библиотеке ночью, что для жителей этого дома было случаем из ряда вон.              Самому ему тогда не спалось. Он долго лежал в кровати, ворочался, мял одеяла. Потом встал и бродил по комнате. Пытался наблюдать за тихим темным садом через окно. А потом ушел ходить по дому, потому что никакие другие способы себя утомить не дали результата.              В библиотеку Франсуа пришел вполне осознанно — не то чтобы просто ноги принесли. Библиотека была если не его убежищем, то точно зоной для рекреации, местом, к которому он почти прирос за тот период своей жизни, который мать все время называла переходным возрастом, что Франсуа казалось странным, потому что на себе он этого перехода никак не почувствовал. Огромная комната с бесконечными книжными полками не пользовалась популярностью среди жителей дома Монморанси; сюда заходила только старенькая библиотекарша, которую никто в лицо не знал, и сам Франсуа. На полках лежала пыль, тут было холоднее, чем в других комнатах, и пахло воском и бумагой. Большие пуфы-капли были разбросаны по всей библиотеке, и везде можно было удобно сесть и читать, пока глаза не слипнутся.              Франсуа, прежде чем пойти в любимое в этом доме помещение, додумался зажечь свечи. Сейчас в библиотеке должно быть пусто, и некому там зажечь для книголюба свет. Уже с подсвечником он направился к книжному погребу. Дверь была приоткрыта, и из щели лился желтоватый тусклый свет, немного подрагивая и качаясь. Монморанси-младший, мысленно удивившись, открыл дверь и увидел Фрэнни, сидящую за столом напротив входа. Она читала, развернувшись к двери спиной и потому не заметила, что уже не одна. Подсвечник стоял слева от нее, и она клонилась к свету, чтобы пожелтевшие страницы были лучше видны.              Франсуа тихо подошел к ней сзади.              — Фрэнни?              Она обернулась, встала, слегка присела в реверансе — наверняка набралась от прочей прислуги в доме.              — Доброй ночи, господин.              — Ради всего святого, не называй меня так, я чувствую себя извергом каким-то, — сказал Франсуа, слегка поморщившись.              — Хорошо, ладно. — Фрэнни такая реакция как будто удивила; она вскинула бровь, но, пожав плечами, мысленно согласилась. — Не спится?              — Абсолютно, — подтвердил Франсуа и, поставив подсвечник на стол, рухнул в каплю, провалившись почти до самого пола. Фрэнни улыбнулась. Не то чтобы это выглядело забавно, но непривычно — это точно. — А ты тут зачем? Не знал еще людей, у которых есть привычка читать ночи напролет. Мне было бы жалко своего сна.              — У меня и нет, — Фрэнни тоже села. — Не могла уснуть. Наверняка сегодня какая-нибудь магнитная буря или луна за Сатурн закатилась. Не судьба поспать, в общем. Решила побродить. Случайно наткнулась на библиотеку. — Франсуа хмыкнул.              — И что читаешь?              — Вот, посмотри, — она протянула книгу, но вдруг ужаснулась тому, что сказала, и закрыла рот руками. — Простите… — Она поглядела на Франсуа испуганно, как будто ляпнула что-то настолько запретное, что теперь могло последовать наказание, но тот, недоуменно выглянув из-за открытой книги, только вскинул бровь.              — Что такое? — спросил он с неподдельным удивлением, но потом вдруг сообразил. — А, понял. На самом деле мне все равно, как ты ко мне обращаешься. Если хочешь, можешь даже по имени, — сказал он с безразличием. — Кстати, книжка классная. — Он закрыл ее и положил на стол, подтолкнув ее к другой стороне. Она проскользила по гладкой поверхности стола, и Фрэнни, поймав ее, открыла нужную страницу и продолжила читать, никак не прокомментировав такие замашки богача.              Франсуа встал, забрал свечи и ушел к полкам. Скоро он и сам уселся в кресло уже с книжкой, и больше разговор не начинался. Они по очереди перелистывали страницы, меняли позу, двигали свечи и изредка оглядывали книжные стеллажи, давая глазам отдохнуть. Уже почти утром, когда свечи стали одна за другой потухать, оставляя чтецов без света, Фрэнни нехотя закрыла книгу, загнув уголок внизу страницы. Она потянулась, встала и подошла к окну. Было темно, но небо уже зарделось, весь воздух, от самой линии горизонта и до окна библиотеки, внезапно наполнился каким-то почти неестественным багрянцем. Франсуа отложил книгу на стол и молча сидел в своей капле, вытянув ноги.              — Там сейчас, наверное, роса, — сказал он; в голове уже давно крутилась странная мысль о том, чтобы устроить утреннюю прогулку. Франсуа вообще редко выходил на улицу и даже толком не знал, чем заполнена вся территория сада. А теперь хотелось узнать, причем не в сопровождении бесчисленных флористов и садовников, а сейчас, одному, в тишине и покое.              — Наверное, — задумчиво проговорила Фрэнни. — Послушай, тебе сколько лет? — Это она сказала, все еще опасаясь говорить с господином так, как будто она знает его сотню лет, но тот действительно никак не отреагировал.              — Семнадцать. Вот буквально несколько дней назад исполнилось, — Франсуа встал, подошел к Фрэнни и уселся на подоконник. — Ты же меня старше. Сколько тебе? Девятнадцать? Двадцать?              — Двадцать. Постой. То есть там, на аукционе… То есть эти рабы — они просто… Подарки? И так всегда? На каждый праздник вы просто дарите… Людей? — Она говорила с ужасом и отвращением в голосе. Франсуа с сожалением смотрел в пол и молчал. Было необъяснимо стыдно. Горько. Но все же он начал тихо:              — Вообще, когда ребенку дарят раба, ну, человека, — поправился он, — это значит, что он взрослый. Своеобразное совершеннолетие, — пояснил Монморанси и замолк. Звучало отвратительно. Фрэнни тоже молчала.              — Что скажут твои родители, когда увидят тебя тут? — наконец, спросила Фрэнни.              — Мама заявит, что у меня опять переходный возраст. Сто процентов. А отец? Да ему плевать. Ничего не скажет. И вообще, у меня мало желания быть замеченным. Я пошел.              — Куда?              — Ты мне не нянька. — Он встал с подоконника, по пути захватил книгу и вышел.              Фрэнни хмыкнула. Странный мальчишка. Или уже не мальчишка. Он сам еще, похоже, не определился. Она убрала книгу на полку, забрала подсвечники и тоже вышла, прикрыв дверь.              Франсуа не чувствовал усталости. Спать по-прежнему не хотелось, а теперь еще и впечатления от прочитанного брали свое. Он остановился в коридоре и выглянул в окно. Стало светлее, но было все еще довольно мрачно даже для раннего утра. Еще никто не встал, и было тихо, не по-земному умиротворяюще, и эта тишь даже давила на уши. Монморанси-младший быстро понял, чего хочет.              Он обошел дом и скоро, выйдя на улицу, вдохнул. А потом еще. И снова. Влажный утренний воздух даже на вкус и запах казался красным, будто цвет имел свое воплощение в других ощущениях. Тут не было так тихо, как в доме, тут был звук. Цикады, птицы, ветер.              Франсуа сел на лестницу перед входом в дом. Была во всем этом какая-то своя особенность. После бессонной ночи — так и вовсе магия. Безграничная почва для рассуждений. И просто отличный повод посидеть на чертовой лестнице в твоем собственном доме. Иначе получается неправильно. Какой смысл иметь огромный дом и иметь право делать в нем все, что только вздумается, и при этом ни разу не посидеть на собственной лестнице? Зачем тогда вообще эти многочисленные лестницы и еще более многочисленные ступени? Франсуа хотел бы вернуться на корабль, где не было родителей, не было принципиальных «нельзя», не было нянечек и тетушек.              Тут глаза начали слипаться, накатила усталость, и Франсуа, чтобы не уснуть прямо на мраморной ступени, заставил себя встать и уйти на поиски чего-нибудь похожего на кровать. В итоге он свалился на первый оказавшийся на его пути диван и уснул, едва его голова коснулась подушки. Его не разбудили. Он сам проснулся, только уже в спальне на другом конце дома. И этот день прошел так же, как и многие дли до этого, ничего не изменилось, а сам Франсуа еще пару недель ходил с вопросом в голове: «Что на меня нашло?». Вместе с тем Фрэнни стала чаще говорить с ним просто так. Иногда она, подосланная к нему поваром, спрашивала, что он хотел бы на завтрак, а заканчивалось это обсуждением красоты морской жизни. Повар рвал и метал, Фрэнни хихикала в ладошку, а Франсуа пожимал плечами, мол, не суждено позавтракать.              На Мариджоа началась осень. Согласно всем календарям, уже шла вторая неделя сентября, только погода была исключительно летняя. Тогда что-то изменилось во Фрэнни. Очень тонко. Ее улыбки стали натянутыми, неоткровенными. Она пыталась казаться прежней, но начала как будто избегать Франсуа и в какой-то день (когда, по мнению самого Франсуа, это началось) обратилась к нему на «Вы». Все это можно было бы игнорировать, пропустить мимо себя и продолжать жить как раньше, но без Фрэнни «как раньше» не получится. Так считал Монморанси-младший. Нужно было поговорить с Фрэнни, и удачный момент нашелся. Очередная бессонная ночь — идеальный повод отправиться на поиски корня всех проблем. Библиотека? Библиотека. И Франсуа ничуть не удивился, когда на том же месте застал Фрэнни, сидящую спиной к дверям. Она сразу обернулась и опустила голову; было видно, что у нее нет желания говорить. Франсуа же уже давно имел предполагал, что беседа выйдет малоприятной.              — Фрэнни, что случилось? — Он остановился в дверях. Своеобразный жест — нежелание нарушать чужую зона комфорта, чтобы доказать человеку, что она у него все-таки есть, вопреки его собственному мнению.              — Я? Нет, ничего не случилось. — Фрэнни отвела взгляд. Франсуа несколько секунд молчал, но Фрэнни не стала дополнять.              — Брось, не может быть, — начал он. — Что-то должно было произойти, никто не может так просто поменяться. Объяснись же, я приказываю, объяснись. — Он сказал это таким тоном, каким говорит обреченный на смерть, что он не прочь быть застреленным. Такая манера говорить не соответствовала сказанным словам. Фрэнни оглядела господина, выдохнула, собравшись с силами, и наконец, сказала:              — Я собираюсь сбежать, — она посмотрела на Франсуа, и тот заметил, что глаза у нее блестят от слез, хотя голос ее не дрожал. — Что ты скажешь? Родителям? Мне? Мне плевать, я все равно уйду, прямо следующей ночью!              — А ошейник этот? Что ты с ним сделаешь?              — Его можно снять. Все знают, когда Мугивара был на аукционе, они сняли его. Я тоже сниму, мне плевать, как. Сниму — и все.              — И куда потом?              — Понятия не имею.              — Одна?              — Ну разумеется. — Молчание. Полминуты, минуту, две.              — Да черта с два, — сказал Франсуа, посмотрел на девушку и вышел. Потухла свеча — пламя сдуло, Фрэнни невольно поежилась, вслушиваясь в отдаляющийся звук широких быстрых шагов. Наутро он сказал ей, что одна она в любом случае не уйдет. Фрэнни не стала спрашивать. Все было и так понятно. Ключевое слово — «одна».                            Фрэнни не ушла в ту ночь. Не ушла и в следующую. Прошла еще неделя, а она все еще была на месте. Но с Франсуа она говорила всего трижды. В первый раз он ей сказал, что она может идти куда угодно, но в библиотеке будет слишком пусто. Потом он сказал, что он вообще-то заметил, что причину своего поведения она так и не назвала, а сказала лишь следствие. Когда Фрэнни уже развернулась и собралась уходить, он только добавил, что все равно узнает, в чем дело. В третий — они обсудили п л а н.              Все это проходило на фоне ничего не подозревающих родителей. Франсуа, конечно, заметил, что их совершенно не волнуют перемены в его общении с его новоиспеченной (можно сказать, староиспеченной) рабыней. Монморанси-младший мог бы предположить, что те ничего не заметили, но слишком явно было их безразличие. Это тоже послужило причиной тому, что Франсуа еще ночи две потратил на обдумывание того, что могло случиться с Фрэнни. Надо сказать, они не дали плодов, но зато Франсуа много почерпнул из собственных рассуждений. Например, что его не устраивает собственная жизнь. Впрочем, именно эту истину он осознал уже давно, еще будучи в том самом пресловутом переходном возрасте, так пагубно влиявшем на Франсуа по мнению его матери.              Фрэнни же это время провела, разливая напитки по стаканам, кланяясь своим господам и просто повинуясь, что, конечно, не тревожило старшее поколение Монморанси. Смиренная горничная. Очередная. Для людей, которые хранят деньги в шести или даже в семи банках (они и сами не помнят), нет в поведении прислуги ничего странного. Правда, что может быть ненормального в такой примитивной ситуации?              Например, то, что Франсуа не спал за эту неделю ни одну ночь. Нет, п л а н тут был не при чем. Франсуа всего лишь ночи напролет маялся в кровати, засыпая только к утру и просыпаясь от слов Фрэнни:              — Вставайте, сэр, новый день глядит в окно, — говорила она бодро и улыбалась от вида Франсуа: злой, не выспавшийся, но, кажется, довольный. В конце концов, недолго еще осталось. Три дня? Два? Один?                            — Вставай, беглец, чудная ночка. — В подушку Франсуа сказал, что он не спит. Фрэнни в ответ промолчала. Монморанси-младший выбрался из-под одеял (надо отметить, оказался одетым, причем по-городскому. Увидели бы его родители в таком виде — не признали бы в нем сына и отправили пахать, впрочем, все не плохо было; просто Франсуа надел кое-что по вкусу Фрэнни, обычной, «нормальной», по мнению самого Франсуа) и, вытащив из-под подушки руку, протянул Фрэнни маленький ключ с замысловатой резьбой. Фрэнни забрала его и изобразила на лице призыв и удивление.              — Иди вперед, — сказал Франсуа. — Я подойду через две минуты. Есть кое-какие соображения.              Фрэнни протянула «хорошо», кивнула и ушла. Франсуа открыл окна на улицу, разбросал по комнате подушки и одеяла. После он огляделся и увидел стол; одно движение — и все, что до этого стояло в идеальном порядке, оказалось на полу, за исключением каких-то предметов, чудом не скатившихся со стола. Недолго думая, Франсуа вернулся к окну и дернул прозрачный легкий тюль; он повис на нескольких кольцах. Темно-бордовую штору он потянул так, чтобы она скрыла почти все окно. Он осмотрел комнату: чистой воды покушение.              Франсуа взял ключ и вышел из комнаты, закрыв двери на замок, после чего присел на корточки перед ними и опустил голову к полу, заглядывая в комнату. Маленькая щель между полом и дверью как раз вмещает в себя ключ, это Монморанси-младший заметил еще пару дней назад. Если его с нужной силой «вкатить» под дверь, он окажется под кроватью, что будет вполне под стать той свалке что творилась сейчас в комнате. Это Франсуа и сделал. Ключ звякнул, ударившись обо что-то, закатившееся под кровать. Тогда Франсуа встал, довольный свой работой, оглядел двери, словно прощаясь с ними, и развернулся на пятках. Может быть, он делал глупость. Но зато это уже больше походило на жизнь. С такой мыслью Франсуа быстрым шагом пошел по коридору к выходу, заранее подготовленному для авантюры.              Фрэнни уже была там. Стояла с двумя рюкзаками на полу, потирала уже свободную шею и, похоже, нервничала. Но появление Франсуа одного ее успокоило, они обменялись взглядами. Фрэнни открыла дверь.              — Обратно будет никак, — сказал Франсуа, обернувшись. По коже прошел холодок; выглядело все это как какое-то преступление, совершаемое мафиозным дуэтом в лице Франсуа и Фрэнни. Последняя сказала шепотом:              — Ты еще можешь передумать. Во всяком случае, никто ничего не знает.              — Да черта с два. Идем. — Он забрал рюкзак и они вышли.              Собственно, это было все, что было нужно для побега. Уйти. Слишком просто и уж очень похоже на подвох. Впрочем, рассуждать толку не было.              К тому же Фрэнни чуть погодя завела разговор.              — Завтра тут кое-что случится, — сказала она и посмотрела на своего экс-господина. Тот поглядел на нее с искренним непониманием, и она пояснила. — Завтра уйдет еще очень много человек. Не только от этой семьи, я имею в виду, вообще, в целом, на всем острове. Я не говорила; думала, ты расскажешь кому-нибудь. Теперь уже поздно.              — Ты откуда знаешь?              — Знаю, и все, это неважно. Твой уход наверняка заметят поздно. Восстание будут вынуждены долго гасить, — объяснила она, и Франсуа впервые почувствовал себя глупеньким; он задал не тот вопрос. — Это хорошо, если что, — сказала она подбадривающим тоном — от своих мыслей Франсуа как будто погрустнел и опустил голову. Но он только хмыкнул.              — Да, я понимаю. Просто я тут обнаружил, что между нами чертова пропасть. Я имею в виду, что я не знаю, что вообще представляет собой хоть что-то, что не находится в ведении моих родителей, — он поглядел куда-то на горизонт. — Что там? Как там? Жутко даже.              Фрэнни пожала плечами. Они шли в рассвет, и, казалось, где-то уже стреляли. Скоро дойдет и досюда. Наверняка будет возможность при этом оказаться на каком-нибудь корабле и исчезнуть вместе с сотней-другой ничего не подозревающих людей, уплывающих утренними рейсами. Пока еще никто ничего не знает, и Франсуа может пользоваться своими привилегиями.              Они шли в рассвет, шли в сторону пристани. Дока. Теперь, наверное, что-то должно в корне поменяться. И, конечно, поменяется, но никто ничего не заметит и будет по-прежнему во всем винить жизнь, происхождение, пиратов и еще кого угодно.               Идти в рассвет было просто.               Хотя бы потому, что Франсуа шел не один.               Впервые.                            Восстание было широко освещено в прессе. Каждая существующая газета посчитала своим долгом обвинить в случившемся либо пиратов, либо правительство. И каждая существующая газета приводила свои цифры касательно побега: в одних сообщалось, что сбежало чуть больше пятидесяти человек, в других — около сотни, а то и больше. Фрэнни даже где-то вычитала, что якобы убили представителя Мировой Знати. Во всяком случае, так считал автор статьи, потому что того и след простыл. Впрочем, такие газетенки не имели в обществе большого авторитета, а потому эта весть на первых порах не была где-либо упомянута, за исключением пары недостоверных источников. «Первые поры», продлившиеся дня два, дали беглецам неплохую фору.              Тем же утром Фрэнни и Франсуа сели на корабль, и к вечеру тот причалил у другого острова, откуда утром должен был отправляться в какое-то далекое плавание. Франсуа корабли любил всем сердцем, как известно, ему пришлось много времени провести в море, причем не так давно. А вот Фрэнни на корабле ходила немного ватная, но говорила, что головокружение ее не тревожит. Она действительно какое-то время спустя смогла привыкнуть к своему состоянию, но все же была сама не своя. Разумеется, через пару часов хождения по твердой почве, дорожкам, мощеным булыжником, деревянным настилам и узким бордюрам она пришла в себя.              Солнце заходило рано, все же дело шло к осени. Корабль, прибывший не так уж поздно, казался розовым в лучах заходящего солнца. Свет дробился водой на сотни отдельных пятен, и дно корабля походило на оранжево-розового леопарда. Весьма живописная картина порта. Но в городе не было художников.              Фрэнни и Франсуа, сговорившись, сразу после того, как покинули на ночь корабль, разделились. Девушка пообещала пройтись по городу, чтобы найти ночлег и просто иметь представление, куда они прибыли, а Франсуа отправился в банк; без денег — никуда, к тому же было вполне возможно, что скоро возможности получить средства в банке не будет, а пока она была, ею следовало воспользоваться. Они договорились встретиться через сорок минут на пристани; город казался небольшим, и этого времени должно было хватить. На этом они разошлись.              Монморанси-младший довольно скоро обнаружил искомое место. Белокаменное трехэтажное здание стояло посреди улицы, разделяя последнюю на два переулка, поднимающихся вверх по холму и углубляющихся в город. Франсуа вошел в банк.              Наверное, он скоро должен был закрыться, было не людно и очень тихо, поэтому тишина, отражаясь от мраморных стен, многократно возрастала и давила на уши. Служащих банка же это нисколько не волновало. Франсуа, впрочем, тоже; он, ни на секунду не останавливаясь, подошел к одному из окон.              — Мне нужна крупная сумма наличными, — сказал он девушке за стеклом. — Счет Монморанси.              Девушка съежилась и сдавленно спросила:              — Вы, должно быть, их, — девушка подбирала слово, — служащий. Знаете, мне все говорили, что у них такое наплевательское отношение к деньгам, что даже самые непостижимые уму человеческому суммы забирает не эконом, а мальчик. То есть, что ему вот лет десять на вид. А я верила. Глупая. Вы простите меня. Сколько?              — Пятьдесят миллионов белли, — сказал Франсуа и улыбнулся. Из банка он вышел со своими, в общем-то, деньгами в рюкзаке, но было ощущение, что банк им был подло ограблен. Хотя можно ли теперь было считать его членом семьи Монморанси?              Франсуа вспомнил своего старшего брата. Тогда он казался ему глупцом — променял несметные богатства на жизнь юнги на каком-то пиратском корабле, стал преступником, разыскивался. Теперь же Монморанси-младший осознавал, что идет по его стопам. Или почти по его. И не чувствовал при этом к себе такого непонимания, какое чувствовал по отношению к брату. Да он теперь и его мог оправдать, только представив себе, что от него ждали родители, как от старшего представителя нового поколения в семье. Теперь отвращение проявилось скорее к родителям. И к собственному имени. И ко всему, что с этим связано.              Франсуа посмотрел на часы над входом в банк. Еще десять минут. Как раз хватит, чтобы дойти до пристани. Он пошел вниз по улице, расходясь с прохожими в разные стороны. Оказавшись у причала, он увидел идущую навстречу Фрэнни и махнул ей рукой, она махнула в ответ.              — Ну что? — спросила она еще издалека, но Франсуа ответил, лишь подойдя к ней вплотную.              — Удачно.              — Отлично. Идем? Я нашла место, где мы можем остаться на ночь, а утром — в добрый путь! — она улыбнулась, широко, свободно, искренне. Франсуа жестом предоставил ей право идти вперед. Не много времени прошло, пока они добирались до гостиницы, но солнце село чертовски быстро, и они зашли в холл, когда было уже почти совсем темно. Им объяснили, как пройти в комнату, как работает душ, где найти ден-ден муши и прочую ерунду, какую обычно всегда объясняют всем новым постояльцам. Франсуа все кивал головой и повторял «ага, да, спасибо». В конце концов, клерк сказал, что они необыкновенно счастливы, что выбрали их гостиницу и напомнил, как пройти: второй этаж, прямо по коридору, вторая дверь налево. Ребята ушли, одновременно агакнув.              Это был типичный номер гостиницы, в котором хорошо провести ночь, а потом уехать и раз и навсегда забыть эту комнатку. Франсуа и Фрэнни так и поступили. Не прошло и получаса, как оба уснули, на одной кровати, но на разных ее краях.                            — Проснись, Фрэнни, у нас корабль отходит через полчаса. — Франсуа растолкал Фрэнни, спящую буквой зю и почти съехавшую с кровати. Он уже подумал, что это было очень плохой идеей — так поздно ее будить, и уже возникла другая очень плохая идея, как эту ошибку исправить, но Фрэнни оказалась вполне сознательным спутником, и через двадцать минут комната была уже оплачена, завтрак съеден, вещи забраны, а сами они уже были на пристани и оглядывали многочисленные корабли.              — Вон он! — воскликнула девушка, указав на знакомое судно, и они пошли к нему. В рассветном солнце корабль отсвечивал бледно-желтым. Вода под ним казалась не серо-синей, а зеленоватой, как будто на дне под пристанью был подводный зеленый сад, поэтому снизу борта были совсем неподдающегося описанию цвета: что-то среднее между грязно-белым, желтым, зеленым и бледным темно-синим. Непонятно? Что ж, можно было даже не пытаться.              Они поднялись по трапу и, поздоровавшись с бодрого вида капитаном, кивавшему всем пассажирам в качестве приветствия, прошли на палубу. Теперь все почти позади.              Вечером, уже на корабле Фрэнни прочитает статейку про исчезновение одного из Тенрьюбито. Она передаст газету Франсуа, тот пробежит глазами колонку текста и, сложив газету, скажет:              — Какая неправдоподобная история. Ты веришь?              — Нет, — весело ответит Фрэнни. — Ерунда какая-то. — Она бросит газету в сторону.              — Совершенно, — подтвердит Франсуа.