Арда, я люблю тебя

Ночь с нежным тихим шелестом опускалась на землю. Она стояла там, на пороге дворца Медусельда, лицом к лицу с чарующим видением заката, которое освещало небо переливчатыми ало-золотыми цветами, в то время как Восток понемногу мрачнел. Немая, холодная; её лицо — бесстрастное и суровое одновременно — не выражало ничего из бродившего по извилистым улочкам её мыслей. Однако он видел просачивавшийся в её взгляде тягостный отблеск режущей боли, который он один научился распознавать *** Утро было светлое и бледное, небо — льдисто-голубое, пересечённое чистыми белыми полосами облаков. Длинная процессия, с лицами так же серьёзными, как и их одеяния, мучительно медленно приближалась к воротам Эдораса. Слышалось иногда эхо соколиных криков вдали. Но то, что более всего тревожило царящую тишину, был душераздирающий плач маленькой девочки с золотыми волосами. Её маленькое тельце сотрясалось от жестокой силы её рыданий. В тот день хоронили Теодвин Роханскую. Шествие медленно остановилось перед холмиком, последним неизбежным дворцом бывшей королевы. Рядом находилось каменное пристанище её супруга, в котором его заперли ещё совсем недавно. Она не смогла перенести его столь внезапной смерти, и боль в конце концов унесла её душу, лишая её любви родных и двух детей, отныне — сирот. Видя безутешную скорбь сестры, Эомер чувствовал, как его сердце разрывается на части с невыносимым безразличием. Он хотел закричать, чтобы спрятать собственные болезненные страдания, завыть, чтобы дать свободу своему отчаянию. Он молил, он просил, он желал столь сильно и ожесточённо, чуть не сводя себя с ума, чтобы родители смогли вернуться к жизни. Но этого не могло произойти; у него больше не было той детской наивности, которая верила в басни и сказки. Их уход, столь внезапный и столь безжалостный, оставил пугающую холодную пустоту. И мальчик, скорбя, искал сейчас в себе то мужество, которое принесло бы ему утешение так же, как и маленькой Эовин. Хор женщин с нежными дрожащими голосами запел печальный погребальный плач, в то время как Теодвин погружали в землю. Её нужно было вырвать несколько мгновений ранее из цепких объятий дочери, которая отказывалась покидать мать. Укрытое тело теперь исчезло у них на глазах, поглощённое пыльным чревом земли. Это был последний раз, когда её видели. И скоро её память совьёт ей колыбель из своих хрупких белых цветов — вечных воспоминаний. Эомер сжимал кулаки до боли. Он не плакал. Он больше не заплачет. Это время прошло — он больше не был ребёнком. Он слишком много страдал, чтобы надеяться снова найти потерянную наивность и чистоту. Ему осталась лишь его маленькая сестра, которая превратилась в комок оголённых страданий, в возрасте, столь чувствительном, что нельзя в него превносить что-то, кроме смеха и игр. И он поклялся себе уберечь её, насколько сможет, от всех страданий и мук. Могилу запечатали. С братской нежностью он обнял Эовин. Девочка отчаянно уцепилась за брата, и постепенно её рыдания утихли. Её дыхание, чуть ранее неровное, успокоилось. Эомер Роханский почувствовал себя наполненным силой воли — достойной и обновлённой. Странная ясность, казалось, окутала души детей своим успокаивающем дыханием. У их ног симбельмины сияли в лучах солнца от своей удивительной чистоты. Эомер торжественно поклялся в душе и сердце защитить сестру, дорожить ей до конца своих дней. Эовин Роханская пробыла рядом с ним весь день. И лишь с приходом ночи, когда сон взял над ней верх, девочка отпустила руку брата. *** Последние лучи света уже исчезали вдали. Он взял её руку — утешающе, по-семейному. Она бросила на него мимолётный взгляд, но не сказала ни слова, лишь сжимая его ладонь в ответ. Они поклялись беречь друг друга, но растущая Тень, которая прокрадывалась в свободные земли Средиземья, колебала силу их обещания своим зловещим наступлением