As Dark Longs For Day/Пока тьма стремится к свету

Рейвен и Генри сели на ступенях старой церковной башни. Любой случайный наблюдатель был бы изумлен юным возрастом обоих, а ведь она уже стала преступницей, а он – алхимиком. Но любой, кто пригляделся бы внимательнее и заметил бы тень в их взглядах, знал бы, что эти двое каким-то образом были старше своего возраста… что у них не было детства, которое должно было быть, как и беззаботности юности и первой юношеской любви. Они узнали одиночество друг в друге, так же явно, как окрик и его эхо. И если они все еще осмеливались мечтать о счастливой жизни, если было что-то странное в том, как они осознанно склонялись друг к другу, или в том, как Генри не мог заставить себя встретить взгляд Рейвен, а она теребила кончики своих золотистых волос… то даже не осознавали этого. Здесь речь шла о гораздо большей тайне. – Я отправился в монастырь маленьким ребенком, – сказал Генри. – Мои родители хотели этого, но я и сам был рад отправиться туда. Чтобы служить Господу, чтобы получить образование… мне это казалось лучшей жизнью из всех возможных. – Должна отметить, мне монастырь никогда не казался привлекательным, – слабо пошутила Рейвен, но Генри улыбнулся. Это порадовало её. – Чарльз еще не был одним из служителей, но он уже помогал учить тех, кто был младше, и взял меня под крыло. Он был тем, кто научил меня писать и читать, он был тем, кто нашел труды по алхимии в той библиотеке, где мы вместе занимались. Более того, он понял, что я все еще был очень юным, и скучал по матери и отцу. Он практически стал мне еще одним родителем. Моим наперсником и лучшим другом. – Если тебе так нравилось в монастыре, то почему ты покинул его? – Потому что я больше не заслуживаю той жизни, и больше не могу притворяться, что осенен милостью Бога, не после всего того, что случилось с Эриком и Чарльзом. Рейвен пронзила дрожь, и её разум наполнился воспоминаниями о рассказах, в которых упоминалась темная магия. Колдовство. Даже сейчас она была окружена инструментами алхимика. Она не была суеверной девушкой, но зрелище того, как ястреб превратился в человека заставило её забыть о грани между невозможным и вероятным. – Тогда… Ты ведь не можешь быть тем, кто сделал с ними это. – Не я, – грудная клетка Генри медленно опустилась, медленно, словно это был песок, уносимый течением. – Это сделал епископ. – Епископ! Так и знала, что он – приспешник Сатаны. Только черная магия могла позволить настолько жестокому человеку носить одежды служителя Господа и не вспыхнуть пламенем, как он того заслуживает! – неожиданная вспышка гнева Рейвен застала Генри врасплох, но ненадолго. Он не был удивлен, что все вокруг так ненавидели этого человека. – Чарльз сказал что-то… Что-то о том, что когда епископ появился в монастыре, он больше не хотел там оставаться. Это связано с этим, не так ли? Генри кивнул. Он не был уверен, как объяснить остальное. Его опыт в житейских делах был крайне ограниченным, и весь его опыт разговоров о подобном равнялся разговору с другими мужчинами. Как говорить о сексе с девушкой… с этой девушкой, такой прекрасной и такой дерзкой, что, она, казалось, затмевала собой свет от свечей… И все же, ему нужно было найти способ. Присутствие Чарльза наверху требовало правды, и ничего менее. – Епископ… С первого момента, как он увидел брата Чарльза, он возжелал… захотел… м-м-м… – Что? – Он возжелал возлечь с Чарльзом, как мужчина с женщиной, – щеки Генри пылали. – Кажется, это бывает не так уж редко. К его изумлению, Рейвен лишь пожала плечами. – Я знаю, что могут творить мужчины, когда они оказываются взаперти друг с другом, – хотя о подобных вещах часто говорили с презрением, как и о сексе между мужчиной и женщиной, даже мужьями и женами. Любое удовольствие плоти было подозрительным. Однако, Рейвен знала, что многие из этих удовольствия стоили того, и сделала вывод, что то же самое можно было сказать о единении двух мужчин. – Но ведь Чарльзу не было дела до епископа Себастьяна, не так ли? Никто не смог бы увлечься кем-то настолько жестоким. Кроме того, она всегда думала, что лицо епископа чем-то напоминало крысиную морду. – Нет. Чарльз избегал епископа, как только мог. Разумеется, учитывая власть епископа над монастырем, и его все более увеличивавшуюся власть над окрестностями, он не мог избегать его все время. Но Чарльз делал, что мог, и я помогал ему, как и другие братья. Но потом, два года назад, семья Чарльза умерла от эпидемии чумы. Чарльз унаследовал фамильное поместье, и, так как он еще не дал обетов, то даже епископ Себастьян не мог отказать ему в возвращении домой. – Так почему Чарльз не уехал? – Он собирался. День был уже установлен. Но в ночь накануне его отъезда, епископ отправился на поиски Чарльза. Чтобы признаться в своей любви, или том, что он считал любовью, я думаю. Когда он не нашел Чарльза в келье, то начал подозревать правду. Рейвен думала о словах Чарльза, когда он сказал, что любовь епископа была еще более отвратительна, чем ненависть. Еще тогда она поняла, что он говорил по тяжело приобретенному опыту, но правда была еще более ужасной, чем она могла себе представить. – Чарльз отказал ему? – Хуже, – сказал Генри. – Епископ застал его вместе с Эриком. – А они были… ох-х-х, – вот теперь во всем этом появился смысл. То, почему ястребу не нужно было никаких опутанок, чтобы быть привязанным к Эрику. То, как голова волка склонялась под прикосновением Чарльза. Отблески свечных огоньков окрасили лицо Генри тенями, меняющимися и противоречивыми. – Эрик был капитаном стражи епископа. Несмотря на жестокость законов епископа, Эрик всегда судил справедливо. Его больше волновало правосудие, чем взятки богачей. Все уже научились первым делом сообщать Эрику обо всех проблемах. Так что пока он сохранял свою позицию, жизнь под властью епископа была… по крайней мере, сносной. – Почему Эрик служил такому жестокому человеку? – если Рейвен и знала что-то об Эрике, так это было то, что он не терпел дураков… но и тиранов тоже. – Я полагаю, епископ Себастьян взял его под опеку после смерти его родителей много лет назад, во время эпидемии, – Генри тяжело покачал головой. – Я слышал, что позже Эрик наконец узнал, что епископ тогда отстранился от всех больных, а не служил, пытаясь помочь им. Его родители были среди тех, кто умер как от недостатка лечения, так и от самой болезни. Я не могу представить, что Эрик не ненавидел епископа за это. Но он был из тех, кто верен своему слову. Поклявшись в верности епископу Себастьяну, он сдержал бы клятву. – Пока не бросил епископу вызов, полюбив Чарльза, – Рейвен уже забыла обо всех своих планах на обоих мужчинах, которые она строила последние два дня в самые разные моменты. Она уже была готова думать о них, как о романтической паре вроде Ланселота и Гвиневры. Генри же, в свою очередь, мог смотреть на образ самого себя в прошлом исключительно с разочарованием. – Сможешь поверить, что сначала я думал, что они терпеть друг друга не могли? Они вечно спорили. Чарльз всегда упирал на милосердие для тех, кто вступил в конфликт с епископом, Эрик же всегда был на стороне закона и порядка. Они спорили о куче разных вещей. О выгоде завоевания Франции королем, о сущности ангелов, даже о том, в какой таверне наливали лучшую медовуху. Я слышал их споры бесчисленное количество раз, и никогда не спрашивал себя, почему двое людей, которые так сильно не соглашались друг с другом, находили еще один повод для спора каждый божий день. Она рассмеялась, подумав об этом. – Этот монастырь укрыл тебя от грехов внешнего мира куда сильнее, чем мне казалось возможным! – но её смех стих, когда она увидела помрачневшее лицо Генри. – Если бы я понял это, то тогда бы сообразил, зачем епископ Себастьян пришел ко мне той ночью в поисках Эрика. И я бы не… я бы никогда не привел епископа в трактир, в котором, как я знал, Эрик иногда занимал комнату. Епископ подозревал то, что мне в голову не приходило. Чарльз и Эрик прощались, когда мы нашли их. В своей ярости епископ Себастьян наложил на них ужасное проклятие. Само по себе проклятье было самым ужасным зрелищем, которое Генри видел за всю свою жизнь. Не было слов, чтобы передать всю отвратительность работы дьявола, проявлявшейся в мире. Казалось, сам воздух стал черным, и даже сейчас, спустя два года, он все еще мог чувствовать запах серы и вкус копоти. – Остальное я знаю. Чарльз превращается в ястреба, но только днем, – сказала Рейвен. – И он превратил Эрика в волка, но только на ночь. О! Так они… так они никогда не будет вместе. Никогда не увидят друг друга. – Только на рассвете и закате. Жестокость епископа так же остра, как и сильна: её кончик всегда направлен прямо в сердце. Он позволил им один-единственный взгляд друг на друга, один на закате, другой на рассвете, но не более. Они всегда вместе, но всегда разделены. Эрик больше никогда не познает покоя под покровом ночи, и Чарльз – радости светлого дня. И они никогда не смогут разделить той любви, что епископ жаждал для себя. Рейвен тяжело сглотнула. Она уже поняла, что видела, что это было не совсем правдой. Она уже поняла суть сыра, спрятанного в седельной сумке, записок, написанных на земле. Чарльз и Эрик нашли способы дотянуться друг до друга, несмотря на заклятье. И все же… никогда не прикоснуться? Никогда не поговорить, не посмеяться? Поцеловать другого? Их объятия и постели останутся пустыми навеки. Мысли об их страданиях позволили ей понять несчастье Генри еще глубже. Он казался больным, даже думая о случившемся, о своей роли во всем этом. По правде говоря, Рейвен сама почувствовала всплеск гнева при мысли о недальновидности Генри – но разве она не совершала собственных ошибок? Она положила руку ему на плечо. Это был первый раз, когда Генри коснулась другая женщина, не его мать или сестра, но он все равно ничего не сказал. Он мог только смотреть на её лицо. – Ты не хотел, – сказала она. – Поэтому Чарльз сказал, что ему нечего тебе прощать. Ты никогда не собирался предать их епископу. Это епископ Себастьян воспользовался своей властью над тобой. – Я… Я должен был подумать… – Ты был мальчиком, выросшим в церкви, и следовал приказам служителя, как и следовало верному слуге. Разумеется, ты даже не подумал об этом! – Рейвен провела рукой по волосам Генри, и эта ласка была невероятно успокаивающей. – Некоторые из нас обнаружили, что мир – не такое уж и приятное место, когда мы были куда младше тебя, но… но часто мы учимся этому, будучи сами не такими уж хорошими. Когда-то я могла продать кого угодно за пару монет… – это было всего лишь день или два назад, но теперь то время казалось ей другой жизнью. – Не ты, Генри. Никогда. – Ты думаешь обо мне лучше, чем я заслуживаю. Рейвен просто покачала головой. Ей казалось, что она выглядела мудрой. Он думал, что она была нежной. И в сиянии присутствия друг друга, они оба стали мудрее и нежнее, чем поодиночке. В такие моменты люди начинали понимать, что никогда не хотят разлучаться. Но Рейвен была не из тех, кто с готовностью признавал подобное. Мысленно она оставила своего нового друга и вернулась к тому, что свело их вместе: к Эрику и Чарльзу. – Подумать только, все это время они были любовниками прямо под носом у епископа. – Они не были. Это – часть всего кошмара, понимаешь? Чарльз сказал мне потом… в тот ужасный день, перед тем, как они вдвоем покинули город навсегда… что они с Эриком никогда не возлегли друг с другом. Они даже никогда не целовались до той ночи, ни разу. Я привел епископа к ним всего несколько минут спустя после того, как Чарльз пришел к Эрику, всего несколько минут спустя после того, как они оказались друг у друга в объятиях. – Ты имеешь в виду… – Их чувства никогда не будут удовлетворены. Они успели лишь признаться в них. Только признаться, что они были кем-то большим, чем незнакомцы по отношению друг к другу.