As Dark Longs For Day/Пока тьма стремится к свету

Нападение стражей изрядно меня расстроило, и вы сможете это понять, когда увидите, что я была практически на половине пути к Факстону, прежде чем я поняла, что у меня не было никаких причин выполнять поручение Эрика. Несмотря на все его угрозы, теперь у меня были его деньги, его вещи и его конь, и если бы я решила забрать все себе, то оказалась бы богаче и свободней, чем когда-либо могла себе представить. Но, несмотря на это, я продолжала ехать к Факстону. Эрик дважды спас мою жизнь. Он мог быть грубым и нелюдимым, но в нем было и добро, иначе он бы не сделал этого. И, несмотря на его грубость и неотесанность, я видела любовь в его взгляде, когда он поднимал руку, призывая к себе ястреба… видела его редкую улыбку, когда тот опускался на его перчатку, взмахнув крыльями. Если я больше ничего не могла для него сделать, то я могла хотя бы попытаться спасти птицу. Мне самой было больно за ястреба. Было время, когда я, увидев птицу со стрелой в груди, думала только о том, какой хороший обед ждал меня впереди. Но этот ястреб был важен для Эрика, и, странным образом стал важен для меня. В его взгляде читалась необъяснимая разумность, его верность Эрику превосходила все, что я когда-либо видела до этого. Во время скачки я опустила взгляд на изгиб своего локтя, где он слабо пытался двигаться. Сквозь стук копыт Черного Дрозда я слышала, как он издает тихие звуки, более подходящие раненому цыпленку, чем хищной птице. Солнце уже опускалось к горизонту, когда я достигла Факстона. Когда я увидела доярку, которая шла по улице со своими бадьями, я спросила у неё, где я могу найти алхимика. – Этого больного! – сказала она. – Но если вам нужны безумные разговоры, то вам как раз к Генрикусу. Он устроил себе жилье в высокой башне, которая раньше была частью заброшенной церкви. Ели вы меня спросите, то я скажу, что это истинная мастерская дьявола. Это было не очень обнадеживающе, но к данному моменту ястребу было все хуже и хуже, и я знала, что не могу тратить время на страх. – Откройте! – я заколотила в дверь свободной рукой, все еще сидя на Черном Дрозде, так как я не смогла придумать, как слезть с коня, все еще держа раненую птицу. – Откройте эту несчастную дверь! – Уходите! – ответил голос изнутри. Он звучал не так, каким я себе представляла голос колдуна. Я еще несколько раз обрушила кулак на дверь. – Открывайте! Меня отправил Эрик Ланкаширский, и он требует от тебя услугу! Через одну секунду голос ответил так тихо, что я с трудом могла его расслышать. – Эрик Ланкаширский? – Он самый! Или мне придется взломать эту дверь и вытащить тебя наружу? Он открыл дверь. Вместо старого, иссохшего и зловещего старика, которого я себе представила, передо мной оказался молодой человек, наверное, всего на несколько лет старше меня, с довольно-таки привлекательным лицом, насколько я могла судить. Я изумленно спросила: – Ты – Генрикус? – Да, а ты кто такая? – спросил он таким тоном, что я поняла, что ему мое лицо понравилось не меньше, чем мне его. Но затем он увидел ястреба в моих руках и побледнел, как смерть. – Господи Боже. Эта птица… Это ястреб Эрика? Я кивнула. – Его ранили. Эрик сказал, что, может быть, ты сможешь спасти его, если попытаешься. – Давай его сюда! – он протянул руки, и я осторожно опустила ястреба в них. Генрикус казался почти таким же разбитым, как и Эрик. Почему эта птица так много значила для них обоих? Когда Генрикус побежал наверх по узким каменным ступенькам. Я спешилась и собралась последовать за ним, но он окликнул меня: – Оставайся на месте! И не поднимайся наверх, если я не позову тебя! Что, подумала я, было совершенно недружелюбно, но он явно был занят другими делами. Вместо этого я вернулась наружу и как следует поухаживала за Черным Дроздом, обтерев его так хорошо, как я только могла, и убедилась, что у него есть достаточно воды. Наступала ночь, и я смотрела, как солнце исчезает за горизонтом, пока небо темнело, и только тогда вернулась внутрь. Горели свечи – по меньшей мере десяток, что предполагало, что этому Генрикусу удавалось зарабатывать какие-то деньги с помощью своих колдовских фокусов. Только у богатых было так много света. На широком деревянном столе лежали инструменты алхимиков, или то, что я приняла за них. Измерительный прибор, емкости с различными таинственными порошками, и ступа с пестом. Почувствовав проблеск надежды, я подумала, а не смог ли он найти способ превращать свинец в золото, и в таком случае, не будет ли он возражать, если я возьму себе чуть-чуть, если он все равно мог создать себе столько золота, сколько пожелает. Но ни золота ни свинца на виду не было. Как любопытно было видеть старую церковь, превращенную в дом! Но это была очень старая церковь, наполовину разрушенная, и я могла видеть проблески звездного света через крышу. В деревне Факстон наверное построили церковь получше, а эту оставили на милость достаточно изобретательного человека. И хотя я считала себя умной, мое воображение не могло представить себе чего-то подобного, и я искренне восхищалась такой работой. Это была настоящая церковь, и здесь, меж стройных колонн и искаженных лиц горгулий, Генрикус занимался своей работой. Колокол на башне, должно быть, был там, где он спал, подумала я, там, куда он унес раненого ястреба. Но почему он так расстроился при виде птицы? Я не могла понять этого. Эрик – да, к этому моменту я поняла его глубокую любовь к этому созданию, пусть она и была немного странной. Чего я не могла понять, так этого того, почему Генрикус разделял эту любовь, особенно учитывая то, что Эрик казался очень сердитым, упоминая имя Генрикуса, и то, как он сказал, что Генрикус был ему что-то должен… Сверху послышались шаги, и юный алхимик появился на лестнице. Он был в еще более сильной панике, чем раньше. – Уксус! – запыхавшись, он бросился к стоявшей неподалеку емкости, открыл её и принюхался. Это был уксус, потому что я тоже смогла почувствовать его запах. – И мирра… нам нужна мирра… вот! – затем его лицо помрачнело. – Мята. У меня закончилась мята. Проклятье! – Это для компресса? – я немногое знала о врачевании, но знала, что ранам требовались компрессы. Наверное, это было справедливо как для людей, так и для птиц. – Да, – Генрикус бросился за своим плащом. Но он говорил скорее с собой, чем со мной. – Немного мяты растет на краю поляны. Я смогу добраться до туда вовремя. – Он схватил фонарик, а затем словно впервые по-настоящему заметил меня с тех пор, как открыл дверь. – Ты не будешь подниматься наверх. – Наверх. Нельзя. Я поняла. Его глаза сузились. – Ты клянешься? – Жизнью своей матери! Это, казалось, удовлетворило его, и он вышел наружу. Конечно же, он не знал, что моя мать уже много лет как была мертва. Глупый человек, сказал мне не подниматься наверх. После того дня, что у меня был, я не думаю, что собралась бы туда подняться, если бы он не сказал мне не делать этого. Я частенько делала все вопреки, всегда желая того, что не должно было быть сделано. Кроме того… разве наверху не была всего лишь раненая птица? Что такого тайного могло быть там? Тогда я подумала, что, быть может, Генрикус лечил птицу с помощью алхимических приемов, дикой и странной магии, которая была записана на страницах тайных книг. Может быть, он держал все свои алхимические чудеса наверху, как, к примеру, золото, которое он превратил из свинца? Так что я поспешила на колокольню. Старый камень был неровным и крошился, но я шла уверенно, особенно когда я думала, что там может быть какое-то золото. И… это было странно, когда я осознала тот факт, что я на самом деле беспокоюсь за ястреба и хочу убедиться, что он все еще жив. Такой хищник не мог быть чьим-то домашним животным, но он принадлежал Эрику, если он вообще мог принадлежать кому-либо, и я до сегодняшнего дня ни разу даже не касалась этого существа. Так что меня не должно было это заботить. Но я знала, что его любили. Меня саму не так много любили, так что я думала, что если кто-то или что-то оказался достаточно удачливым, чтобы его полюбили, то он должен жить и радоваться этому. Даже птица. Даже такая. Я добралась до вершины лестницы и двери. Из-за неё пробивался свет. Когда я открыла её, то увидела, что это была спальня Генрикуса, как я и думала, но там я увидела… не птицу, а лежащего на тюфяке и укрытого одеялами… Чарльза. Со стрелой в плече. И я поняла, что это была та же стрела, и я поняла то, что когда-то показалось бы мне невозможным: Чарльз и ястреб были одним и тем же. Тогда же я поняла еще одну невозможную вещь. Белый волк, которого я видела, тот, который склонял голову под прикосновением Чарльза… Этот волк был Эриком. Чарльз склонил голову на бок, чтобы взглянуть на меня, или потому что у него не хватало сил, чтобы удерживать её ровно. Раньше я никогда не видела его освещенным чем-то кроме лунного света, так что только сейчас я осознала, какими голубыми были его глаза. Он не был удивлен или зол из-за моего вторжения, он был выше этого. Кровь все еще сочилась из раны, впитываясь в ткань, которую Генрикус повязал поверх древка стрелы. – Рейвен, – сказал он, словно вспоминая мое имя. Боль застилала его взор, искажала его лицо. Я хотела приблизиться, чтобы успокоить его, но мне было и страшно. – Скажи мне, наконец, плоть ты или дух? Чарльз закрыл глаза. – Я – скорбь. Тогда я услышала шаги на лестнице позади себя. Так как я не могла спрятаться, я просто отступила в сторону, чтобы дать Генрикусу пройти. Когда он увидел меня, то раздраженно вздохнул. – Твоя мать мертва, не так ли? – но затем Чарльз снова зашевелился, и все его внимание обратилось к пациенту. Я в восхищении наблюдала за тем, как Генрикус готовил зелье и сел на краю постели Чарльза. – Ты знаешь, что мы должны сделать, – сказал Генрикус, и его голос дрогнул. – Да, – прошептал Чарльз. – Я знаю. – Если я пораню тебя слишком сильно и снова хлынет кровь… – Тогда я умру. Эрик будет свободен. Как и я, – Чарльз протянул руку, и, после секундного промедления, Генрикус принял её. – Ты должен знать, что я простил тебя. – Я не заслуживаю этого, – теперь Генрикус чуть не плакал. Как и я, хотя понятия не имела, о чем они вообще говорили. Их страдание наполнило комнату так же, как и запах крови. – Я уже даже больше не верю… что мне есть, что прощать, – дыхание Чарльза стало частым. – Быстрее. Сделай это быстро ради меня. Генрикус схватил стрелу и одним резким движением выдернул её. Чарльз закричал. Казалось, кровь была везде, на них обоих, и прежде чем я поняла, что делаю, я побежала вниз. Я успела выбраться наружу, прежде чем меня стошнило, но едва успела и не могла подняться с колен, стоя в пыли, пока мой желудок не опустел. Горло саднило, а голова кружилась. Когда я вернулась внутрь, я не стала подниматься обратно. Я была уверена, что Чарльз был мертв, и не могла заставить себя взглянуть на его тело. Вместо этого я налила себе немного сидра, который нашла у Генрикуса, и он был достаточно крепким, чтобы моя голова закружилась, но я по крайней мере положила хоть что-то в свой истерзанный желудок. В конце концов пришел Генрикус. Наверное, он понял незаданный вопрос по моему лицу. – Он спит. Я покрошил в его вино маковых зерен, так что он проспит еще несколько часов. Это должно помочь ему справиться с болью. – Ты хочешь сказать, Чарльз будет жить? – По крайней мере, у него есть шанс, – он тяжело опустился на ступени, и я поняла, как же сильно он устал. Это было настоящее изнеможение. Мужчины в таком состоянии часто говорили о вещах, которые в ином случае они умалчивали. – Генрикус… – Генри. Меня зовут Генри. Латинская форма служит лишь для того, чтобы… добавить немного вины, – он казался пристыженным. – Я бы предпочел, чтобы ты называла меня моим настоящим именем. Ты будешь первым человеком за очень и очень долгое время, если согласишься. Тут, подумала я, был кто-то, кто был практически так же одинок, как Чарльз и Эрик. Разговор сможет сделать нечто большее, чем удовлетворить мое любопытство. Я подумала, что это даст его душе некоторое облечение на какое-то время. – Можешь объяснить, какая правда стоит за этой магией? Какое неземное могущество здесь действует? – Насколько я вижу, ты уже поняла суть. Тогда, я думаю, тебе стоит узнать все остальное.