Давид и волк

      Солнце лениво закатывалось за горизонт, последние лучи придавали небу огненный оттенок, будто где-то вдали разразился нешуточный пожар. Весенний вечер благоухал едва ощутимыми ароматами леса, окончательным пробуждением от крепкой зимней спячки. Облака неторопливо сновали туда-сюда, точно полусонные прохожие-трудяги по утрам. Слышалось щебетание птиц, готовившихся к ночи, лёгкие шорохи веток из-за порывов довольно-таки тёплого ветерка. На складном зелёном стуле сидел шестнадцатилетний Давид, сложив ногу на ногу. Серая футболка насквозь пропитана потом и облегала вплотную к молодому накачанному торсу, вырисовывая первые кубики и мускулы, чёрные шорты колыхались в такт ветру, на ногах болтались серые шлёпки. Юноша погрузился в раздумья, не замечая стремительно шедшей матери. Лёгкое синее платье то поднималось, обнажая красивые ноги, то опускалось, скрывая их, поверх него красовалась белая кофта. Босые ноги щекотала трава.       — Давид, идём в дом, скоро гости придут, — торопливо протараторила женщина, тяня сына за руку.       — Мам, ты знаешь, как я не люблю сборища, тем более в день рождения Катрили, — закатив глаза, пробубнил юноша. — Да и что мне делать среди мелкоты или ваших знакомых?       — Додь, посидишь с нами так, как полагается, и пойдёшь. Идём же, для Катрили это важно, всё-таки ты её брат, — Мария не унималась и продолжала тянуть того за руку.       Давид вздохнул, кивнул головой и пошёл переодеваться. В комнате тут как тут был волк, лениво зевавший после недавнего пробуждения и пристально осматривавшийся вокруг. Отрок хотел погладить проснувшегося, но тот начал рычать и скалить зубы, явно давая понять, что можно даже и не пытаться. Хозяин комнаты лишь огорчённо вздохнул — кому приятно осознавать, что его не любят! — принял душ, облачился в белую рубашку в чёрный горошек, джинсовые бриджи и ранее упомянутые шлёпки и спустился к скопищу гостей. Начинался праздник, вернее жалкая на него пародия. Больше напоминало карнавал с масками, до такой степени пахло фальшью в улыбках и словах. Лились избитые поздравления и пожелания, гости наедались до отвала, наигранно делали каждое действие. Покушав, Давид вознамерился подняться в комнату, но его схватила за руку мать и потянула плясать. Звучала какая-то весёлая мелодия, отчего-то также покрытая фальшью. Кругом сплошная ложь. Ловко отплясав танец и передав женщину отцу, юноша смог-таки скрыться к комнате. Волк смотрел в окно, на звук открывшейся двери обернулся и пристально уставился на вошедшего, буквально прожигая взглядом и желая что-то сказать. Отрок недоумевающе глянул на него и, сняв с себя одежду, улёгся в кровать. Слабый аромат ночи пробирался и заполнял пространство сквозь открытую форточку. Занавески слабо колыхались из-за едва ощутимого тёплого ветерка. Слышалось пение поздних птах, постепенно умолкавших и отходивших ко сну. Давиду же было не уснуть из-за разгула снизу.       Тишина настала лишь ближе к полуночи. Давид погрузился в глубокий сон и равномерно дышал. Волк постоянно дёргался и вскакивал. Лёгкий дымок вошёл в комнату и постепенно заполнял пространство, уплотняясь и усиливаясь, лез в носы спавших. Юноша неохотно проснулся и внюхался. Где-то что-то горело, предположительно на первом этаже. Пожар! Вскочив с кровати и растолкав волка, он кинулся в спальню родителей. Огонь пылал во всей красе, освещая весеннюю ночь и будоража кровь. Отец вскочил, стоило только учуявшему открыть дверь, схватил сонную жену на руки и кинулся к выходу, поручив сыну вынести Катрили и выволочить спавших гостей. Давид кинулся на первый этаж за сестрой и гостями. Пламя разошлось не на шутку. Пьяные гости лениво просыпались и, завидя огниво, мчались на улицу. Старушка в шали зацепилась за ручку кресла-качалки и не могла выбраться. Юноша отцепил шаль и на руках вынес неспособную в пьяном состоянии даже нормально идти дамочку. Раскланявшись в благодарностях, она вскоре исчезла в толпе. Давид осмотрелся и, не завидев ни родителей, ни Катрили, кинулся в дом. Волк сидел где-то в кустах, наблюдая за происходящим, и рванул следом, но вовремя осёкся и встал столбом. Здание полыхало. Не было видно ничего из-за тумана дыма. Было б ещё на что теперь смотреть. Юноша пробрался в центр комнаты в надежде найти там сестру. Балки с грохотом рухнули на пол. Тупик. Давид прикидывал способы высвобождения из объятий кострища. Перепрыгнуть он не мог, так как пламя было со всех сторон высокой стеной. Заметив слабую щель, отрок решил проскочить. Он оказался в центре огня. Тело возгоралось. Начался бег в никуда и крики. Плоть горит. Мольбы о помощи, истошные крики, беготня из угла в угол. Вихри мыслей проносятся в голове. Мелькают образы родителей, Катрили, гостей, волка, скачут воспоминания. Целая жизнь проносится перед глазами. Страх обуревает и покрывает разум.       Пожар удалось потушить. Взрослые мигом протрезвели от ужаса и кинулись искать под обломками людей. Под одной из жалких пародий балок лежало обгоревшее маленькое тельце, то была Катрили. Неподалёку виднелось почти сгоревшее тело побольше, но тоже невзрослое, то был Давид. Мария рухнула на колени, пытаясь привести в чувства хотя бы одного из мёртвых детей. Она лихорадочно пыталась докричаться сквозь слёзы, истерически бия землю, обгорелые объекты, тела кулачками. Немудрено, ведь у неё умерли единственные и любимые дети, частицы её самой, её всё. Стоит ли рассказывать о том, сколько в неё вселилось боли, отчаяния, обиды, ярости? Если и стоит, то вряд ли хватит слов. Многие чувства и состояния непередаваемы, лишь созерцаемы. Бронислав оттащил её и крепко обнял, успокаивающе гладил по спине и глотал скудные слёзы. Он держался ради Марии, чтобы быть способным поддержать её, а не впасть в истерику, чтобы хоть как-то совладать и повременить с надвигавшейся душевной бурей.       К телу подбежал волк. Он долго нюхал его, тыкал носом, слегка ударял лапами. Через некоторое время он пронзительно завыл. В его вое было столько чувств, что волей-неволей он напоминал пение. Зверь, судя по всему, заплакал бы, если б животные плакали. Что нашло на него, ненавистника людей, юноши в особенности? Лишь теряя, осознаёшь, что любил. Волк любил человечишку, упорно скрывая и не признаваясь себе в этом. Он не хотел к кому-то привязываться, кого-то любить, так как знал по раннему опыту, что этот кто-то умрёт. Волк предчувствовал беду, пытался как-то уберечь погибшего, но ничего не вышло. Зверь любил его, был ему верен и предан, чего никогда не показывал, всё-таки был горд и хотел казаться независимым, непоколебимым. Вышло, причём весьма удачно. Теперь маска слетела, обнажая волчью душу. Спектакль в единственном лице окончен. Лучше б его не было. Лучше б волк не скрывал, что любит, а показывал свою любовь. Слишком много «лучше б», теперь уже поздно колдовать для изменения.       Стояла пасмурная погода, лил дождь, гудел в ушах ветер, разгоняя брызги и шелестя деревьями, кустами. Он выл за потерявших. В гору поднимались люди, волоча над головами три гроба. Ночью скончалась Мария. Бронислав остался один. Началось отпевание. Присутствовавшие молчали, понурив головы. Хоть где-то они были настоящими: они были пусты. Мужчина стоял и глядел на процесс с стеклянными глазами. Боль бушевала, но виду он не подавал. Острия ножей гуляли по душе и колошматили её беспощадно, разрывая на куски. Неподалёку сидел волк, наблюдая за похоронами с ничего не отражающими глазами. Он украдкой посмотрел на мужчину и, заметив к себе внимание, продолжил глядеть на погружавшиеся в землю гробы. Сначала закопали Марию, потом за нею следом пошла Катрили, затем — Давид. Процесс сопровождался слезами и бурными обсуждениями. По сути, присутствовавшим было глубоко наплевать, до того прогнили их души. Они лишь играли роли, предписанные на данный случай. Похороны закончились. Все быстро разбежались. Слышался едкий хохот издали от них. Бронислав сидел и смотрел в одну точку. Волк сделал неуверенный шаг и случайно уткнулся ему носом в плечо. Мужчина вздрогнул и, обернувшись, сказал:       — Видишь, приятель, огонёк наигрался вдоволь, но мне кажется, что ему всё же было мало.       После послышался сумасшедший хохот. Голос не выдавал ровным счётом ничего. Бронислав свихнулся на почве потерь. А кто б из людей не свихнулся, потеряв за одну ночь двух детей и жену, дорогих людей, семью? Разве можно остаться равнодушным? Вряд ли. Можно лишь таковым прикинуться, таить внутри боль и, оставаясь в одиночестве, давать ей выход или вовсе не давать, уничтожая тем самым себя. Мужчина и волк сидели долго, больше не было не произнесено ни слова. Дождь измочил их прилично. Ближе к вечеру Бронислав поднялся и побрёл куда-то, зовя волка. Тот не откликнулся и продолжал сидеть напротив могилы Давида. Что теперь делать, как быть, с кем жить, кого любить? Зверь был неподвижен, уподобляясь каменному постаменту. Тучи рассеялись, вылезла одинокая, как и волк, луна, тускло освещая в альянсе с звёздами округу. Голубоглазый осиротелый волк завыл что есть мочи, пытаясь разогнать или хотя бы утихомирить глубинный ураган. Люди, животные — каждые пытаются убежать от боли, спрятаться, закрыться, не впускать её. Думаете, выходит? Нет. Можно вечно прикидываться, что всё нормально, но это не так. Можно радоваться жизни, но, если ты пережил какую-либо боль, потерю, ты уже не сможешь оправиться и порой соизволишь вспоминать, даже будучи счастливым человеком. Боль — показатель того, что ты жив, что ты способен чувствовать. Вряд ли, конечно, кто-то хочет её испытывать, но иного выбора нет. Жизнь без боли не бывает.       Миновал год, другой, третий. Волк сидел напротив могилы и смотрел на неё пустыми глазами, воя по ночам. Бронислав часто приходил к семье и приносил волку еды, буквально заставляя его есть. Тот уже не сопротивлялся, попросту не было сил, и апатично жевал подаваемое. Волк оставался недвижим, точно врос в землю. Ему некуда и — самое страшное! — не к кому было идти, незачем было жить, но он жил благодаря кормёжке мужчины. Бронислав кормил его, помня о просьбах покойного сына заботиться о волке во что бы то ни стало. Мужчина выполнял данное обещание, не видя никакого смысла, но иначе не мог. Ему думалось, что сын видел его и радовался, что он более-менее пришёл в себя, что он исполняет обещанное, как настоящий человек. Возможно, так оно и было, никто этого не знает. Волк лишь изредка наклонял голову, как делал раньше, отходил в кусты по нужде, не смея осквернять особое место. Если он хотя бы на мгновение закрывал глаза, сразу же появлялся образ Давида. Первый день, побеги, сопровождаемые поисками, забота, попытки приручить — всего не перечесть. Давид добился своего: он приручил волка. Только маловероятна его об этом осведомлённость, сведена к нулю. Да и к чему теперь это ему? Ни к чему. Волк понял, что стоило быть открытым и показывать истинного себя, а не строить незнамо кого, стоило подпустить к себе человечишку, так его любившего, так им полюбившегося, не стоило сбегать и вести себя так, стоило много чего, но уже поздно, время иссякло, смерть забрала в свои объятия. Спустя ещё несколько лет, в один из дождливых осенних дней Бронислав пришёл к могилам, напевая грустную песню, и увидел бездыханное тело волка на том же месте, уткнувшегося носом в камень могилы. Он лежал клубочком, как всегда любил лежать. На одном из его глаз виднелась крошечная слезинка, показавшая сбой природы и силу любви.