Давид и волк

      До дома оставались считанные шаги, но пятнадцатилетний юнец шёл не спеша, разглядывая звёздное небо и широко улыбаясь. Хвостом за ним шёл волк, явно чем-то недовольный, о чём свидетельствовало что-то наподобие скулежа. Снег хрустел под ногами, как хрустит свежий кочан капусты. Давид завалился в снег и явно не собирался входить в дом. Волк лишь непонимающе посмотрел на него и двинулся в сторону входа в дом. Стоило ему только подойти к двери, как он тут же получил по носу от выбежавшей на улицу четырёхлетней смуглой девчушки с короткими каштановыми волосиками, вылезавшими из-под фиолетовой шапочки и вившимися, серыми большими глазками, круглыми личиком с пухлыми щёчками, орлиным носиком и пухлыми губками. Кроха широко улыбалась и неслась прямиком на Давида. Тот явно не подозревал об этом и продолжал наслаждаться зимой. Девчушка навалилась на юнца и раскатисто захохотала. Следом за ней выбежала взволнованная Мария в не до конца застёгнутой бежевой шубке. Увидев малышку, она облегчённо вздохнула и сказала:       — Додь, как хорошо, что ты оказался здесь. Иначе б наша неугомонная Катрили убежала неведомо куда.       — Ваша с отцом несносная Катрили, мама, не моя, — сухо отрезал Давид, поставил девочку на ноги и, слегка отодвинув женщину, вошёл внутрь.       Малышка нашла новую цель, которой оказался волк. Она только хотела полезть к нему обниматься, как Мария схватила её на руки и пошла на прогулку с дочерью. Катрили какое-то время горлопанила, мол, хочу поиграть с волком, но вскоре угомонилась. Тот почесал за ухом и, войдя в дом, закрыл лапой дверь и улёгся на излюбленное место возле камина, грея свою тушу. Давид сидел в кресле-качалке и всем своим видом показывал, что ему всё равно, но на самом деле было отнюдь не так. Юнца бесила его младшая сестра тем, что забирала драгоценное внимание, которое до её рождения уделяли ему и только ему. Его также бесила её бесцеремонность и ветреность. Видимо, он не понимал, что детям всё это свойственно, и не помнил, что не так давно сам таким же был. Да, наш мальчик повзрослел и поумнел. Теперь он не гоняется за волком, когда тот убегает, не бредит им, но любит не меньше раннего. Дремота окутывала сознание, и вскоре Давид погрузился в крепкий сон. Волк же давно спал.       Спавший лениво разлеплял глаза и раздражался из-за плача ребёнка. «Сколько можно ныть? Почему она не может заткнуться, сидеть молча и не высовываться?» — негодующе подумал Давид, затыкая уши и ожидая тишины. Катрили бежала по лестнице, запнулась и упала головой об стенку, из-за чего вопли только усилились. Тот лишь перевернулся на другой бок и продолжал затыкать уши. Эх, глупый простофиля! К его сожалению, дети сами по себе не затыкаются и не успокаиваются, они вообще жить самостоятельно ещё не способны, особенно если им всего четыре года отроду. По лестнице сбежал Бронислав и кинулся к малышке, с полнейшим недоумением поглядывая на бездействующего сына. Удивительное для мужчины дело, что отрок не пытается что-то предпринять.       — Пап, угомони эту писклю и сделай так, чтобы я отныне её не видел и не слышал, пожалуйста, — жалобно попросил Давид, поднимаясь с места и подходя к волку, который закрывал уши лапами.       — Слушай, малой, я тебе не джин для исполнения желаний. Ты вполне мог бы как-нибудь её угомонить и развлечь, а не выпендриваться. Сам как будто таким не был, — процедил сквозь зубы Бронислав, качая Катрили.       — Я вам не клоун, спешу напомнить. Да и с каких это пор я должен тратить на неё своё время, если она мне даром не сдалась, эта вечно бегающая маленькая нарушительница моего покоя и воровка внимания? Я таким не был, вот не надо. Я был тихим ребёнком. Возитесь с ней сами, — апатично выдал юноша, отдёргивая руку от разозлившегося зверя.       Бронислав хотел что-то сказать, но Катрили не унималась, и пришлось идти на кухню за молоком. Волк фыркнул и внимательно посмотрел на Давида, после чего поплёлся на кухню. Давид отчего-то пожал плечами и пошёл в свою комнату. Хлопнув дверью, он рухнул на кровать и устало вздохнул. Из-за младшей сестры у него часто были перепалки с родителями, нервы были на пределе. Он искренне не понимал, причём тут он. Эгоизм жил глубоко внутри и не давал понять, что в семье все всегда помогают друг другу, терпят, строят, любят, заботятся, живут вместе, а не обособленно. Давид отстранялся от родителей с каждым днём, погружаясь в тщетные попытки поладить-таки с волком, который стал значительно агрессивнее, чем был ещё года четыре назад. Тот лишь всё чаще и чаще сбегал, после нескольких дней на воле возвращался, поджав хвост и строя виноватую морду. Если б его не приучили к жизни среди людей в удобстве и обладании всем тем, чем хочется, он бы не жил с ними, а обитал на воле. Привычный образ жизни был выгоден во всех моментах, что и дураку понятно. Агрессивней он стал по большей степени из-за появления Катрили, неугомонности Давида и породы, которая в нём, безусловно, была. Волк поднялся на второй этаж, в прыжке открыл дверь и вошёл внутрь, состроив просящую физиономию, так как Бронислав еды ему не дал. Юноша поднялся и вскоре пришёл с миской говядины и блюдцем с молоком. Поставив кушанья, он завалился в кровать и вырубился. Отведав вкуснятину, волк довольно облизнулся и вышел во двор, где начал выть на полную луну.       Давид глотал овсянку точно воду, постоянно ёрзал на стуле и несколько раз нервно подпрыгивал. Волк недоумевающе наблюдал за ним и терпел проводимые Марией манипуляции над его шерстью. Женщина аккуратно стригла шерсть, напевая лишь ей известную песню, и поглядывала на игравшую в игрушки Катрили. Опустошив тарелку, юноша выскочил из-за стола и, накинув синюю куртку, рванул на улицу. Остальные продолжали заниматься своими делами. Давид нёсся по улице, свернул к ветхому зданию с выбитыми окнами и принялся стучать в полу отвалившуюся дверь ногами. Ему отворил низкорослый толстый старичок с болезненного цвета кожей, крошечными чёрными глазёнками, крючковатым носом и обветренными тонкими губами, складывавшимися в какую-то противную улыбку. Отполированная лысина отражала слабые лучи пробивавшегося сквозь завесу туч солнца.       — Гони посылку, старый хрыч, — бесцеремонно потребовал Давид, опершись спиной на стену и сплюнув на пол.       — Тебя определённо не учили манерам, — пропищал старичок, подавая огромную коробку. — Кыш отсюда, мелюзга, и в следующий раз ничего не получишь, если будешь вести себя подобным образом.       Давид безразлично пожал плечами и поплёлся домой с ношей. Дверь ему отворил Бронислав, собиравшийся на охоту. Юноша, не снимая куртки и валенок, вошёл в свою комнату и запер дверь. Волк валялся на кровати и с любопытством глядел на явившегося человечишку. Давид достал из кармана складной ножик и разрезал верхнюю часть коробки. Внутри находилось множество коробок разного размера. Сначала он открыл самую большую из них, в коей покоилась двустволка ИЖ-43 и несколько коробочек патронов. В следующей, что поменьше, — довольно-таки толстая болотно-зелёная книга по мифологии. В ещё одной — пара пистолетов Kahr MK40 с патронами. Прочие коробки хранили либо патроны, либо мясо, либо что-то из одежды. Вспоминая раннего Давида, зарождается вопрос: с чего бы вдруг он, защитник жизни животных, обзавёлся оружием? В связи с появлением Катрили Мария решила стать вегетарианкой, чтобы подавать пример девочке, Бронислав же решил охотиться исключительно для себя, так как Давид — самостоятельный малый, каким он себя постоянно показывает, так пусть сам и прокармливает волка да себя в плане мяса. Юноше поначалу было отвратно лишать жизни братьев меньших, но со временем он делал это с полнейшим безразличием, присущим охотникам, за что те прониклись к нему уважением. Ради волка Давид вновь переступил через себя. В ответ же не получил ровным счётом ничего нового.       Свистели патроны в воздухе, гремели мужицкие басы и хохот. Охота зимой была в разы сложней из-за снега, смены рядом нужных животных цвета шкуры, изворотливости тех же. Тем не менее, у многих уже были трофеи: кто подстрелил лисицу, кто лишил жизни зайца, кто — медведя, случайно вылезшего из берлоги во время спячки, кто — какую-либо ещё зверушку. Давиду пока что не везло, но он не расстраивался и продолжал охоту. Волк изловчился и задушил очередного жирного зайца, которого с жадностью поедал. В кустах, где он обитал, снег покрылся алой кровью умерших зверушек, местами валялась их шёрстка и что-то из недоеденного. Давид завидел сборище зайцев, слез с гнедого жеребца и покрался туда. Один выстрел сразил наповал каким-то образом сразу двух ушастых. Другие отчего-то не смекнули о надвигавшейся гибели и продолжали сидеть. Второй выстрел удачно разломил хрупкую черепушку молодой зайчихи. Тут-то остальные заёрзали и рванули в разные стороны. Мужики, завидев наживу, кинулись следом. Собрав трёх убитых в мешок, юноша решил немного пройтись в лесную глубь. Волку стало отчего-то любопытно и, оставив очередное кушанье недоеденным, он бесшумно двинулся за ним.       Начинался снегопад, поднималась вьюга. Красная вязаная шапка с помпоном осталась покоиться на одной из веток, чего отрок не заприметил. Неподалёку промелькнуло что-то коричневое. Давид моментально повернулся в ту сторону и увидел маленького медвежонка, стремительно куда-то бежавшего. Юноша прицелился, дождался, пока тот затормозит хотя бы на мгновение, и выстрелил. Промах. Медвежонок испугался и рванул наобум. Давид понёсся за ним. Зверёныш свернул за камень. Потерев руки в предвкушении добычи, юноша свернул и уткнулся в нос медведицы, злобно рычавшей. Отрок развернулся и погнал прочь. Та гналась за ним, медвежонок едва поспевал. Массивный камень преградил путь беглецу. Он упёрся спиной в камень и начал учащённо дышать, тут-то вспомнил, что посеял двустволку. Медведица ожесточённо наступала. Между ними нарисовался волк. Та изумилась на секунду, но продолжила надвигаться. Он накинулся на неё и принялся кусать. Размеры сыграли свою роль: защитница отшвырнула нападавшего зверя в дерево и принялась избивать лапами, постепенно сдирая шкуру до крови. Ошарашенный Давид нащупал в кармане пистолет и незамедлительно выстрелил. Едва задело ухо. Медведица обернулась и с яростью побежала на него. Второй выстрел. Сокрушительный промах. Перезарядка. Остались считанные шажочки. Очередной промах, стоящий жизни. Волк вскочил на спину на манер жокея и принялся драть. Та завалилась на спину и буквально вдавила негодяя в землю. Поднявшись, она продолжила его мучить. Давид прицелился и вновь сдал. На этот раз попал волку в бок из-за сменившей позицию медведицы. Голубоглазый зверь остервенело завыл и укусил за нос. Та попятилась и сделала несколько шагов назад. Отрок, разочаровываясь в себе, стрельнул. Прямое попадание в обсидиановый глаз. Враг ослеплён. Повторный огонь. Патрон засел в черепушке. Медведица упала на спину и напоролась на торчавшую глыбу, прошедшую насквозь. Нарисовался медвежонок. Убийца бесцеремонно вознамерился подстрелить его, но прямо перед ним появился волк.       — Какого чёрта здесь происходит? — послышалось издалека.       Волк не подпускал к медвежонку и прожигал человечишку ненавистным взглядом, после чего взял кроху в зубы и побежал прочь. Давид был в ступоре. Голубоглазый беглец пытался спасти его, при этом явно не желая вредить медведице. По всей видимости, он надеялся разрулить ситуацию без жертв. Отрок вспомнил момент, когда убили чету волков, как он защищал волчонка. Ему стало от самого себя противно: он убил животное, всего лишь защищавшее собственное дитя, он пытался убить маленькое существо. Так гадко он не чувствовал себя никогда. «Убийца! Убийца! Убийца!» — крутилось в голове у него. Давид осознал, что стал таким же, как и взрослые, хладнокровным убийцей. По спине пробежали крупные мурашки, холодный пот выступил на лбу и сквозил по телу, трясшемуся и готовому вот-вот рухнуть. Отрок потерял сознание.       Свет свечи резал глаза. Давид оклемался и понял, что он в своей комнате. На него внимательно смотрела усыпанная снегом Мария, нервно теребя шубу и держа его за руку. Рядом с ней кротко сидела Катрили, разглядывая его пальцы. Вспомнив об произошедшем, мальчишка вновь ужаснулся и осмотрелся по сторонам в надежде обнаружить волка. Женщина накрыла его руку своей и тяжко, устало вздохнула, определённо намереваясь что-то сказать, но никак не решаясь. Молчание пугало Давида. Подождав ещё несколько минут, он не выдержал царившего напряжённого молчания и чуть ли не истерическим голосом сказал:       — Я не хотел его ранить, понимаешь, я не хотел этого, я всего лишь пытался подстрелить медведицу, чтобы покончить с ней раз и навсегда! Он ведь не умер, да, мам?       — Давид, успокойся, пожалуйста, — тихо начала Мария, гладя его по руке. — Мы искали вас, заслышали выстрелы и понеслись на звук. Нам навстречу выбежал твой обожаемый в зубах с медвежонком. Он чуть не сбил меня с ног, но я вовремя его остановила и обняла за шею. Тот брыкался и пачкал меня кровью, струившейся из бока, вскоре отключился. Мы уложили его и медвежонка в сани, пришли на место происшествия и забрали тебя с убитой медведицей. Ветеринар тщательно обработал твоего голубоглазого шалопая и сказал, что не задето жизненно важных органов, что он поправится. Сейчас он спит у нас в спальне на кровати. Медвежонка мы пристроили в медвежатник неподалёку, а медведицу твой отец приготовил так, как всегда: содрал шкуру и отправил в меховой цех, мясо рассортировал по кладовке. Твои прочие трофеи постигла та же участь. Двустволку мы твои нашли и положили в кладовку, как и пистолеты, подозревая, что после произошедшего ты вряд ли притронешься к оружию.       Отрок облегчённо вздохнул, но чувство вины перед волком и медвежонком да чувство досады на себя таились внутри. Ему и самому-то не хотелось убивать медведицу, вообще кого-либо убивать. Он пошёл на это ради пропитания волка, о чём всё-таки больше жалел, чем тому радовался. В комнате становилось душно. Катрили, словив взгляд матери, открыла окошко и утопала, забавно перебирая ножками. Давид непроизвольно улыбнулся. Что-то с его сестрёнкой было явно не то: больно молчалива и покладиста. Такое, конечно, раньше бывало, но предвещало бурю. Видно было, что не в этом случае. Глаза начали слипаться. Мария погладила сына по голове, чмокнула в лоб и вышла. Давид поворочался продолжительное время и отключился.       Через неделю волк восстановился и усиленно ненавидел Давида. Он пытался защитить всех, но не смог. Ему было не по себе при мелькавшей перед глазами умиравшей медведице, при виде её обсидиановых очей, наполненных болью, злостью и страхом. Не такой уж он и эгоистичный зверь, как думалось. Скрипнула дверь. Явился Давид в синем халате и чёрных тапках. Вспышка ненависти озарила волчье естество. С каждым шагом, укорачивавшим между ними расстояние, волк начинал рычать всё яростнее и яростнее, его глаза сверкали недобрым огнём. Юнец отшатнулся в испуге назад. Сколько раз он смотрел в голубые глаза, но ни разу не видел в них столько ненависти, злобы и желания мести. Волк хотел было наброситься на него, но воздержался, его будто озарило. Он пытался и его уберечь от смерти тогда, значит, и сейчас не допустит, как бы сильно не хотелось обратного. Ему мешало что-то внутреннее, из глубин волчьей души. Давид лишь сильнее чувствовал себя виноватым, но не понимал, почему волк так и не накинулся на него. Тот лишь сверлил его ненавистным взглядом, сдерживая себя от всплеска ярости, не сулившего ничего хорошего.