Gifted: Timelost

Шихын, провинция Кёнги, Южная Корея Деликатно позвонив в дверь, Ким Чондэ мнётся с ноги на ногу и ждёт, когда хозяин квартиры откроет ему дверь. Пальцы то и дело сжимают горлышко стеклянной бутылки, и он отчего-то нервничает. Спустя мгновение, дверь распахивает перед его носом, и наружу высовывается лохматая голова одноклассника. — О! Чондэ-я! Тебя то и не хватает. Что ты там принёс? — он заглядывает за его спину и хмыкает. — А мы как раз последнюю бутылку допили! Жаль, только одну принёс. Но ничего, нас как раз догонишь. Он весело подмигивает и раскрывает дверь шире, пропуская гостя внутрь. Ким ожидал, что будет много народу, человек пятнадцать, но он даже подумать не мог, что у лопоухого вездесущего и надоедливого одноклассника столько друзей. Все находятся уже в достаточно подпитом состоянии, чему свидетельствуют пьяные смешки и отличник Пак Джинхо, который пытается станцевать стриптиз на стеклянном журнальном столике. Тут же мимолетно пролетает мысль, что столик до завтра не доживёт. После такого зрелища Чондэ решает, что стоит уже открывать так кстати купленную по дороге бутылку соджу, иначе он не выдержит раньше, чем тот самый столик. Его счастью нет предела, когда в гостиной он замечает скромно стоящего в углу друга, с которым, он думает, и проведёт здесь скучные два часа, обещанные хозяину вечеринки. Первые полтора часа проходят довольно легко, за обсуждением сданных два дня назад выпускных экзаменов. Собеседник почему-то кривится и очень неохотно вспоминает выпавшие ему задания, но Чондэ действительно старается поддержать и так неловкий разговор. Он нервно постукивает по экрану телефона, будто подгоняя минуты меняться быстрее, и наконец, когда часы отсчитывают ровно два часа, ищет в толпе глазами Сехо, хозяина вечеринки, чтоб откланяться и поспешить домой, в тишину и спокойствие. Не то, что бы Чондэ испытывает неловкость в обществе людей, напротив, он очень открытый и общительный, любит пошутить, рассказать и послушать занимательные истории, но если только эти люди не пьяны в стельку. Для разговора с данной категорией людей следует набраться до такой же кондиции, но к сожалению, или к счастью, Ким совершенно не умеет напиваться. Выдвинутая теория в первом классе старшей школы была подтверждена заботливыми друзьями на следующий год, которые, естественно, проливали слёзы после столь чудовищного открытия более искренне, нежели виновник данного эксперимента. Не сказать, что Чондэ страдает от этого, но порой очень хочется напиться до беспамятства, отчего он предпочитает думать, что он просто не нашёл свой напиток свободы. Вообще, насколько помнит Чондэ, квартира Сехо довольно компактная и удобна в расположении немногочисленных комнат, но, несмотря на все преимущества, хозяин находиться не желает, а особенно этому не способствуют порядком опьяневшие тинейджеры, резко возжелавшие пообщаться с Ким-самым-популярным-парнем-на-деревне-Чондэ. Вежливо посылая ничего непонимающих одноклассников и незнакомых ему лиц на все четыре стороны, ему всё-таки удаётся пробраться к двери в комнату, в которой он ещё не проверял наличие затейника всего этого безобразия. Чондэ хватается за ручку и уже хочет нажать на неё, но что-то его останавливает, и он решает для начала постучать ради приличия: на таких вечеринках за закрытыми дверями можно ожидать всё, что угодно, даже то, что совсем не думаешь ожидать. Три коротких стука, и по ту сторону слышатся шорохи, а потом женский голос приглашает войти. Чондэ вовсе позабыл, что ищет обладателя совсем другого тембра, поэтому осторожно приоткрывает дверь и просовывает туда голову, пытаясь разглядеть тёмную фигуру. В комнате свет не горит, и лишь настольная лампа освещает изящный силуэт, склонившийся над чем-то в руках. — Извините, я просто ищу Сехо и проверяю все комнаты… Человек напротив поднимает голову и осматривает Чондэ с головы до ног, лукаво улыбаясь. Длинные волосы откидываются с лица за спину, и теперь половую принадлежность собеседника определяет не только голос. — Ну, как Вы можете видеть, я — не он, — девушка улыбается шире и вроде склоняет голову обратно к тому, от чего её так нагло отвлёк этот юноша, но глаз почему-то не отводит. — Ну… Я тогда пошёл, — Чондэ нервничает, и это понятно по его бегающему взгляду, который то и дело пытается остановится на красивом лице, но отчего-то стыдно. — Извините. Он уже почти закрывает дверь с другой стороны, но вдруг резко останавливается, а на губах играет победная улыбка. Сказать по правде, если бы он не ждал этого, если бы не пытался уловить хоть какой-то звук с её стороны, он бы не услышал, как она легонько кашлянула, как обычно это делают, если хотят привлечь внимание. Обернувшись на звук, он видит хитрый прищур и всё ту же полуулыбку. Девушка закрывает книгу, которую всё это время держала на коленях, и кладёт её на стол. — Вижу, Вы в таком же восторге от этой вечеринки, как и я, — она будто прожигает взглядом, манит, притягивает, и Чондэ, не долго думая, прикрывает дверь, подпирает её спиной и смотрит в чёрные глаза с таким же вызовом. — Это лучшая вечеринка, на которой мне приходилось бывать, — отвечает он, не выходя из роли рокового обольстителя. Девушка не выдерживает его взгляда и прыскает со смеха, роняя голову на руки, а волосы мягкими волнами ниспадают к коленям. Её заразительный смех, хоть и приглушённый, заставляет его засмеяться в ответ. — Я — Ким Чондэ, — отталкивается от двери юноша и подходит к ещё одному стулу, переворачивает его спинкой от себя и седлает, так, чтоб оказаться лицом к лицу с собеседником. Она поднимает голову и видит его прямо перед собой, что даёт ей возможность как следует рассмотреть своего гостя. Её взгляд скользит по его лицу, останавливаясь на губах, от чего по позвоночнику Чондэ бежит мелкая дрожь, а потом поднимает к его глазам. — Чон Сонхва, — она протягивает ему руку, и он отмечает, какая ладошка хрупкая, а кожа мягкая, что не хочется отпускать, и он позволяет себе подержать её чуточку дольше положенного. Сонхва смущается и чуть отводит взгляд, чтоб потом вновь прожечь его глаза своими, посылая неведомый ранее разряд тока по всему телу. — Ну, что ж, Ким Чондэ, раз мы оба далеко не восторге от вечеринки Сехо, а Вам так понравилось держать меня за руку, почему бы нам не остаться в этой комнате на всю ночь вдвоём? Тут есть кровать. Она играет бровями, а ему кажется, что он влюбился.

ϟ ϟ ϟ

Учёба в школе уже закончилась, завершившись выпускными экзамены, и теперь все в страшном ожидании результатов. У многих сдают нервы, кто-то вовсе не выдерживает и валится в обмороки от переживаний, но последний долг перед школой, которая тебя вырастила, всё-таки выполнить надо, поэтому неделя до вынесения приговора объявляется неделей чистоты: выпускники всю неделю обязаны приходить в школу и драить полы, доски, всевозможные полочки, баночки, скляночки и далее по списку. Чондэ уже битый час натирает окно с внутренней стороны, — к внешней стороне им запретили прикасаться во избежании всякий чрезвычайных происшествий, вроде полёта третьеклассника старшей школы из окна альма-матер, (как будто кто-то очень рвётся выполнить ещё больше работы). Плечи будто огнём горят, так как руки приходится задирать достаточно высоко, из-за чего Чондэ время от времени ворчит себе под нос и проклинает всех на свете за свой небольшой рост. Волей-неволей он то и дело смотрит на бегающих внизу школьников, у которых сейчас идёт самый разгар семестра, и сердце его делает кульбит, когда цепкий взгляд выхватывает среди всей этой толпы соломенную макушку и длинные пряди. Чондэ прижимается с холодному, только что отмытому стеклу, пачкая его своими пальцами и лицом, и в итоге понимает, что обознался. Тяжело вздохнув и ещё тяжелее выругавшись, он принимается заново тереть окно, пытаясь избавить его от отпечатка своего носа. — А что ты читаешь? Харуки Мураками? Сонхва фыркает и кладёт свободную руку под голову. Они лежат на кровати, поверх одеяла, прямо в одежде и тапочках, чего бы Чондэ никогда не позволил делать на своей кровати, уставившись потолок, а их руки зажаты в крепкий замок, и он нежно поглаживает мягкую кожу большим пальцем. — Что? — не понимает он и поворачивает голову к ней, рассматривая профиль с вздёрнутым носиком. — Разве сейчас это не самый популярный автор среди девочек? — В том то и дело, что среди девочек. Я такое не читаю, — она всё же отвечает на его взгляд и устраивается поудобней, чтоб смотреть только на него. — Чтиво для неуверенных в себе подростков. — Тогда что ты читаешь? — он взглядом указывает на стол, на котором лежит забытая книга. — Это биография, — кратко отвечает она, не отрывая от него взгляда. — Чья? — вообще, Чондэ чаще всего плевать, чем занимаются другие люди, что читают, смотрят, любят, чем увлекаются. Но она была не «другими». Сонхва опять отворачивается от него и смотрит в потолок. — Ван Гога, — тихо произносит она. — Он был удивительным человеком. Психом, но удивительным психом. Как и все великие. А Чондэ смотри на неё и понимает, что это она удивительная. Таких удивительных он ещё не встречал. Она часто моргает, а он следит за каждым взмахом её пушистых ресниц, и думает, что плюс ко всему она ещё и безоговорочно красива, красива так, что дух захватывает. — Эй, Чондэ-я, тебе тут смска пришла! — зовёт задумавшегося парня одноклассник снизу, то есть с пола. Тот приходит в себя от оцепенения и благодарит друга за информацию. Решив, что два окна с него пока хватит, он ловко спрыгивает с подоконника и несётся к своему телефону, который покоился на парте. Он ждёт. Не хочет себе до конца признаваться, но он ждёт смски от одного конкретного человека. И когда аппарат оказывается у него в руках, а экран загорается, он не может сдержать разочарованного вздоха, читая сообщение о межсезонной распродаже в магазине спортивной одежды. — Чёртовы рекламщики, — бубнит себе под нос, и тут его взгляд падает на оставшийся процент заряда батареи. — Чёртов Эппл! — уже во весь голос. — Ребят, у кого-нибудь есть зарядка для телефона? Пара одноклассников отрываются от своих супер важных дел, вроде поливания цветов и отклеивания жвачек от парт, и отрицательно мотают головами. «Только не выключайся, пожалуйста!» — почти молится Чондэ. Они и не замечают, как занимается рассвет, так и пролежав всю ночь держась за руки и болтая о всяких глупостях. — Уже поздно, — говорит Сонхва и смотрит в окно. — Хотя нет, не так. Уже рано. Она опять смотрит в его глаза и открывает рот, будто хочет ещё что-то сказать, но не решается. Её взгляд бегает от глаз с губам и обратно, потом она тяжело вздыхает, отпускает его руку и садится в кровати. — Как только я коснусь пола, эта ночь закончится. Наша ночь закончится. — По-моему, ты пересмотрела романтических мелодрам, — усмехается он. — Но немного романтики в наших жизнях никогда не навредит. — У нас была целая ночь романтики, не стоит разбавлять её трагизмом, — Чондэ не нравится её настрой, он не собирается никуда отпускать эту девушку. Ни сегодня, никогда. Она поворачивается к нему лицом и тепло улыбается. — Позволь мне немного. Хочу остаться для тебя загадочной. — Тебе необязательно быть загадочной, чтобы быть мне интересной, — он садится на кровати рядом с ней и потихоньку начинает злиться. Сонхва долго смотрит на него, а затем осторожно поднимает руку и невесомым движением гладит его по щеке, наклоняясь немного вперёд и касаясь своим лбом его. — Я так хочу поцеловать тебя… Но это испортит волшебство момента, — она ведёт указательным пальцем вдоль его скулы, вниз, останавливаясь на губах. — Они такие мягкие, как я и предполагала. Она резко отстраняется и спрыгивает с кровати. Чондэ настолько оцепенел от её действий и слов, он не то, что не смог податься порыву и прижаться к её губам, он даже дышать и моргать забыл, и только её резкое действие приводит его в чувство. — Стой! — он пытается поймать её за руку, но не дотягивается. Тогда он следом за ней слезает с кровати и догоняет уже у двери. — Постой. Не хочешь, как ты говоришь, «портить волшебство», не будем. Но пообещай мне одну вещь: ты позвонишь, если захочешь, чтобы я оказался рядом. Он берёт её за запястье, чтобы не вздумала сбежать, пока он ищет любой письменный предмет, и когда замечает ручку на столе, ведёт её за собой. Чондэ закатывает рукав на её рубашке и аккуратно выводит цифры на нежной коже, боясь поцарапать. — Позвонишь? — ритуал закончен, но отпустить её запястья он не в силах. Тогда она мягко вынимает его из крепкой хватки и делает пару шагов назад к двери, и уже держась за ручку, она улыбается и произносит перед тем, как скрыться: — Если захочу, чтобы ты оказался рядом. Чондэ выходит из ворот школы и глубоко вдыхает свежий осенний воздух, который к вечеру успел остыть, а прохладный ветер приятно развивает волосы. Решая пройтись до дома пешком, он поправляет воротник на джинсовой куртке и выходит на главную дорогу, когда в его кармане оживает телефон, что приводит его в недоумение, потому что тот давным-давно уже должен был разрядится. Поэтому когда он достаёт его из кармана, первым делом он смотрит на значок батареи: один процент, что и требовалось доказать. И лишь потом он переводит взгляд на оповещение посередине экрана: новое сообщение от незнакомого номера. Пальцы начинают подрагивать, поэтому ему не с первого раз удаётся смахнуть и открыть сообщение. Будешь рядом? Сердце бешено бьётся, а губы расплываются в широкую улыбку. Но радость быстро сменяется недоумением, когда на его глазах процент заряда батарея начинает быстро увеличиваться и в итоге достигает отметки «100%».

ϟ ϟ ϟ

С самого детства Чондэ, как и остальных корейских детей, родители старались обеспечить самым лучшим образованием в различных сферах, будь то музыкальная школа, художественная или же кружок современного танца. Лучше всего он преуспел в вокале и игре на фортепиано, о чём, конечно же, было известно всем школьным учителям, которые в той или иной степени занимались воспитательной работой и организацией различных мероприятий. Так и сейчас, имея такого замечательного выпускника, призёра городских соревнований, они не могли не включить его в программу выпускного вечера со всем уже надоевшей Für Elise Бетховена. Чондэ сидит за роялем актового зала школы и уже в пятнадцатый раз играет заученные до дыр ноты всем известной багатели. На улице давно стемнело, но музыкант, привыкший всё доводить до совершенства, отрабатывает своё мастерство перед завтрашним концертом. Пальцы легко порхают по чёрно-белым клавишам, а идеально настроенный инструмент позволяет музыке литься по стенам помещения, вызывая у молодого человека всё бóльшую тошноту. — Неужели тебе ещё не надоело? Чондэ от неожиданности подскакивает на табуретке и чуть не ломает педаль, на которую в этот момент давила его нога. Ему не надо разворачиваться и смотреть на говорящего, чтобы понять, кто это, но уж больно хочется лишний раз посмотреть на её лицо. — Как ты здесь оказалась? — он внимательно смотрит на смеющиеся глаза Сонхвы, которая, привалившись к косяку двери, наблюдает за музыкантом. — Сехо сказал, что тебя сейчас можно найти только где-нибудь склонившимся над пианино, так как, цитирую, «завтра ему теребенькать на концерте эту, про лису». Чондэ тихо смеётся и не замечает, как его собеседница подходит и садится слева от него на длинную банкетку. — Теребенькать — отвратительное слово, — говорит он и поворачивается к ней. — Согласна, — Сонхва осторожно проводит кончиками пальцев по клавишам: сначала по белым, а потом по чёрным. — Научишь? — Теребенькать? — он следит за её руками, и невольно вспоминает, какого это — держать их в своих. — Ну, теребенькать я и сама могу, — в подтверждении своих слов, она нажимает три хаотичные ноты, создавать какофонический аккорд. Чондэ морщится и тихо посмеивается. Он нежно касается её пальцев и отводит от инструмента. — Давай я лучше тебе что-нибудь сыграю. Его руки опять взлетают над клавишами, и из-под них начинает литься мелодия, совсем другая, нежная, воздушная и совершенно незнакомая. Сонхва с восхищением смотрит за его движениями, такими свободными и профессиональными, что невольно завидует его таланту. Когда мелодия замедляется, и наступает партия, где задействована только правая рука, она осторожно кладёт свою ладонь на его левую, просовывая её под его локтем. Он улыбается, но играть не перестаёт, нежно переплетая их пальцы, немного сжимает и тянет к себе, осторожно касаясь мягкой кожи губами. Пальцы правой руки легко заканчивают этюд. — Что это? — спрашивает Сонхва. Он поворачивается к ней, держа её ладонь уже двумя руками, и нежно перебирает её пальцы. — Не знаю, я ещё не придумал. — Хочешь сказать, это была импровизация? — в её голосе не скрытое восхищение. Он смущённо хмыкает, опускает голову и кивает. — Хм… Что-то типа…«Фёр Сонхва»? — говорит она, задумчиво рассматривая занавески на окнах. Чондэ недоумённо смотрит в её лукавые глаза и не может сдержать смешка. — Ох, госпожа Чон, что это? Музыкальный юмор? — Я умнее, чем Вы думаете, господин Ким. — Что Вы! Я о Вас самого высокого мнения, Сонхва-ши, даже не смейте сомневаться! — он деланно пугается и хватает за сердце. — Для Вас же лучше, если Вы не врёте, Чондэ-ши, — Сонхва театрально закатывает глаза и горделиво вскидывает голову. Чондэ не выдерживает и смеётся, обнимает её за плечи и притягивает к себе, крепко сжимая в кольце рук. Он чувствует, как её тёплые ладошки ложатся на его лопатки, поглаживая, а лицо она прячет в изгибе его шеи. — Я скучала, — тихо шепчет. — Прошло же всего два дня, — он целует её волосы и добавляет, — я тоже скучал. Неожиданно раздаётся тихий щелчок и Сонхва отскакивает от него, хватаясь за свой нос. — Ты опять ударил меня током! — она шутливо толкает его в плечо. — Эй, ну ты ж знаешь, это мой свитер, а не я. — Это уже четвёртый твой свитер, который кусает меня за нос, — она капризно трёт носик и смотрит на него исподлобья. Он улыбается, гладит её по щеке и притягивая к себе, легонько чмокая в пострадавшую часть. — Ну не сердись, он не виноват, что между нами вечно проскакивает искра. — О да. Между нами напряжение похлеще, чем на линиях электропередач. Чондэ ещё раз чмокает её в кончик носа и встаёт, протягивая ей руку. — Ладно, пойдём, уже поздно. Провожу тебя до дома. — В следующий раз перед встречей с тобой запасусь резиновыми перчатками, — говорит Сонхва, но всё-таки вкладывает свою ладонь в его. — Я подарю их тебе. В комплекте с резиновыми сапогами. Она смеётся и прижимается к его плечу, крепко держась за локоть. Чондэ ощущает её тепло всем телом, от чего сердце бешено колотится, а улыбка так и не может исчезнуть с его лица. С каждой новой встречей она нравится ему всё больше и больше, и перед каждым новым свиданием он думает, что дальше уже некуда, и его сердце просто разорвётся от чувств, но каждый раз она его удивляет всё больше и больше, а у него перехватывает дыхание от нахлынувших его чувств. Спустя не такое уж большое количество времени, он понимает, что она — смысл его жизни на сегодняшний день, и только что-то сверхъестественное должно произойти, чтобы это изменить.

ϟ ϟ ϟ

Улицы Шихына уже вовсю светятся разноцветными огнями, создавая праздничное настроение. Снег ещё не выпал, но воздух уже морозит руки, и пахнет зимой. Чондэ крепко сжимает хрупкие пальчики Сонхвы у себя в кармане, пытаясь их согреть. Он уже три часа гуляют по улицам города, и несмотря на далеко не тёплую погоду, она наотрез отказывается куда-то заходить и греться, пока не насладится свежим воздухом. Подойдя к центру, они оказываются среди множества ларьков, в которых пожилые люди продают свои ручные изделия: кто-то торгует печеньями, запах которых привлекает случайных прохожих, кто-то может похвастаться искусно связанными шарфами. — Вот там, смотри, — Чондэ показывает на женщину за одним из прилавков. — Давай у неё перчатки купим, а то пальцы у тебя ледяные. Они подходят к нужному ларьку, и продавщица им приветливо улыбается, представляя коробку с различные рукавицами. Сонхва заинтересовано рассматривает каждую пару, меряя наиболее приглянувшиеся. Вдруг она резко разворачивается и укоризненно смотрит на своего спутника. — Вообще, кто-то обещал мне резиновые. Чондэ удивляется, а потом вспоминает давнишнее обещание и взрывается хохотом. — Сонхва-йа! Твои пальцы в резиновых перчатках замёрзнут ещё больше! Выбирай пока эти, а как придёт время в грядках копаться, я обязательно куплю тебе резиновые. — В каких таких грядках? — она разворачивается обратно к коробке и рассматривает две понравившиеся пары, не в силах сделать выбор. — За которыми ты будешь ухаживать, чтобы дворик у нашего дома был самым лучшим, — он обнимает её со спины и кладёт подбородок на плечо. — Если не можешь выбрать, давай обе возьмём. А то у меня тоже руки замёрзли. Женщина с благодарностью принимает деньги у Чондэ и желает им большой любви. Сонхва так рада неожиданному пожеланию, что ещё долго не может забыть искренность аджумы, напоминая об этом и молодому человеку. Когда руки находятся в тепле, а рядом любимый человек, ни погода, ни сгустившаяся темнота не помеха для счастливых часов, но более благоразумный Чондэ незаметно для девушки приводит их к её дому. Сонхва, не ожидавшая так быстро закончившейся прогулки, насупилась, делая вид, что она обиделась. — Признайся, тебе просто надоело со мной гулять. Чондэ смеётся берёт её за руки. Они уже стоят напротив её подъезда, и самое время прощаться, но никто из них пока не готов расстаться. Как и обычно, их последние минуты длятся часами под её окнами. — Если ты пытаешься вести себя как обычная капризная девушка, то со мной это не прокатит. Я то знаю, что на самом деле ты так не думаешь. — Иногда мне хочется покапризничать, — она пожимает плечами. Вдруг Чондэ становится серьёзным и смотрит себе под ноги, будто решаясь что-то сказать. — Ну, давай, говори. Я знаю этот взгляд, — подбадривает его Сонхва, крепче сжимая его пальцы в варежках. — Я… Я говорил тебе, что подал документы в наш университет, но… — он шмыгает носом и всё-таки поднимает глаза, — в общем, родители заставили меня ещё подать документы и в Сеул, и если… если я поступлю в Сеул, скорей всего, мне придётся уехать туда. Последние слова ему даются особенно тяжело, поэтому он выговаривает их как можно быстрее. Сонхва непонимающе смотрит ему в глаза, а его сердце делает кульбит, потому что он чувствует, будто придаёт её. — Ну и что? — вдруг приходит в себя она. — Это же замечательно, Чондэ-йа! Я буду только счастлива за тебя! Не делай из этого проблему, ей-богу. Между Сеулом и Шихыном не больше тридцати километров. Можно сказать, один город. — Но мы будем в разных университетах… — начинает Чондэ, но она его перебивает: — Ну и слава богу! Не будем видеть друг друга с утра до вечера. Не дай бог ещё надоедим друг другу, — она замечает его растерянный взгляд и хмыкает. — Господи, Чондэ, такое ощущения, что в нашей паре ванильная баба — это ты. — Эй! Что ты себе позволяешь, противная девчонка, — смеётся он и сжимает её в крепких объятиях. — И ты слишком часто поминаешь господа всуе. — Он не обидится. Послезавтра Рождество, как никак. Он обхватывает её лицо ладонями и заглядывает в такие родные глаза. Он думает о том, что она удивительная. Немного сумасшедшая, безбашенная и совершенно не похожая на те идеалы, что приписывают корейским девушкам, но она его. Он приближается к её лицу, чувствует тёплое дыхание на своих губах и тихий шёпот: — Только ударь меня током. — Я никогда не причиню тебе умышленного вреда, ты же знаешь. Она счастливо улыбается и в следующий момент чувствует его сухие прохладные губы на своих. Он целует мягко, нежно, пытаясь передать всю свою любовь в этой близости. Она обнимает его, кладёт ладошки ему на поясницу и прижимается ближе. Губы сминаются под натиском чужих, отвечают с той же страстью и нежностью, чувствами, казалось бы, противоречивыми, но настолько идеальными с своём сочетании. Сонхва отстраняется первая и, переведя дух, предлагает: — Не хочешь зайти? У меня там лампочка перегорела, а родители с братом к бабушке на выходные уехали… — Лампочка, значит? — на его лице появляется ухмылка, а брови взлетают вверх. — Жить без неё не могу, — она улыбается и тянется за новым поцелуем.

ϟ ϟ ϟ

На стол перед Чондэ опускается большой пластмассовый контейнер. — Так, тут все лампочки, которые есть. Какая из них подойдёт, я не знаю, они разные, — говорит Сонхва, уперев руки в боки. Чондэ смотрит на люстру, осматривает все находящиеся поблизости стулья и понимает, что даже встав на самую высокую табуретку, он всё равно не достанет до потолка. — А стремянка есть? Сонхва кивает и убегает в подсобку за лестницей. Как только они её раскладывают в нужном месте, Чондэ лезет наверх. — А лампочку? — Я сначала ту выкручу, чтоб потом подобрать новую, — кряхтя отвечает он, уже доставая перегоревшую лампочку. Он спускается и начинает копаться в ящике, чтоб найти подходящую. Контейнер наполнен всевозможными моделями, таким разнообразием не каждый хозяйственный и строительный магазины могут похвастаться. Он так сосредоточен на сравнении, что не сразу замечает, как теплые ладони обнимают его сзади и пробираются под свитшот, поглаживая плоский живот. Чондэ вздрагивает и чуть не роняет подходящую лампочку, которую только что обнаружил в этом беспорядке. — Не пугай так! Он чувствует, как она целует его лопатку, плечо через ткань, а затем основание шеи обдаёт её тёплым дыханием, а мягкие губы касаются обнажённой кожи. — Сонхва… — он начинает терять связь с реальностью, когда чувствует, как по его шеи проворный язычок вырисовывает замысловатые узоры, а острые ноготки царапают нежную кожу у кромки джинс. Чондэ уже готов плюнуть на все принципы и морали, развернуться и дать ей то, чего она, собственно, и добивается, но решимость прерывает резкая вспышка и взрыв в его руках. Он инстинктивно отскакивает назад, сбивая Сонхву с ног, и бросает лампочку. — Господи, Чондэ, что случилось? — она в ужасе хватает его за руки, и смотрит на ладони, которые на её глазах покрываются кровавыми волдырями. Он не может пошевелиться от шока и пронзающей боли. — Она взорвалась… — Как, чёрт возьми, это произошло? — она, не теряя времени, тащит его к раковине, включает холодную воду и суёт его руки под струю. Он шипит, стонет и ругается, потому что очень больно, и кажется, что было бы легче просто отрезать их, чтоб не болели. — Я знаю, что больно, родной, потерпи, пожалуйста, — просит девушка и еле сдерживает слёзы, глядя на то, как он мучается. Она с силой удерживает его руки под водой, сжимая запястья до белых полос, потому что он то и дело пытается уйти от источника боли. — Чуть-чуть ещё, потерпи, малыш, — она упирается лбом в его плечо и целует его сквозь ткань, чтоб хоть как-то успокоить; и не понятно, кого — его или себя. — Подержи так ещё немного, ладно? Я схожу за мазью и бинтами. Он кивает и честно держит руки, не отводя, потому что боль и правда немного отошла. То ли потому, что ледяная вода притупила чувствительность, то ли потому, что она была рядом. Он прокручивает события в голове и не может понять, что же всё-таки произошло. Если бы он просто немного не рассчитал сил и сжал лампочку в руке чуть сильнее, чем надо, она бы не взорвалась. А тут она просто загорелась, вспыхнула и лопнула в руках. Чондэ ясно видел, как она зажглась, как будто ей было откуда питать электроэнергию, перед тем, как разлететься на куски в его руках. — Я всё принесла, но нам всё равно придётся ехать в больницу, потому что, не дай бог, в ладони впились мелкие осколки, — она тянет его на себя, и смотрит на ладони. Зрелище и впрямь не из приятных: на них нет живого места, там, где нет вскрытых волдырей, кожа распорота стеклом. Под холодной водой кровь немного приостановилась, но порезы настолько сильные, что всё-таки начинает потихоньку проступать. Она осторожно промокает кожу от влаги бинтом и очень нежно дует, как в детстве. От такого зрелища у Чондэ щемит сердце. — Сонхва, спасибо. Она, будто не слыша его, как в бреду мотает головой. — Мне так жаль, Чондэ, мне так жаль. — Эй, ну ты чего, ты не виновата, — ему так хочется взять её за руку, но он понимает, что ещё долго не сможет этого сделать, и грустно вздыхает. — Сейчас самое важное, что я долго не смогу касаться тебя. Она поднимает на него укоризненный взгляд. — Нашёл, о чём думать. А то, что ты ещё долго не сможешь держать вилку, ручку, и ещё много чего, чтоб ходить в туалет тебя не волнует? — она возвращается к своему занятию и переходит на вторую ладонь. — Я, конечно, тебя покормлю, напишу за тебя, что надо, но вот на остальное… я пока не готова. Сонхва берёт новый кусок бинта и начинает осторожно обматывать его вокруг кисти. Чондэ смеётся от её слов и уже почти совсем забывает о травме, с восхищением рассматривая её лицо. Он вспоминает, как она испугалась за него, как не растерялась, оказала первую помощь, не закричала, как истеричка, и не наблевала на белоснежный ковёр от вида обезображенной кожи. Как чуть ли не плакала, когда видела, как ему больно, и как успокаивала его, хотя самой было не менее больно и страшно. В этот момент он влюбился в неё ещё больше. — Сонхва, выходи за меня. Она смотрит на него исподлобья, не переставая наматывать бинт, потом берёт ножницы, отрезает в нужном месте, оставшийся хвостик заправляет на запястье и переходит на вторую кисть. — Только когда ты станешь миллиардером. Его губы расплываются в улыбке. Он ничуть не обижается, потому что ответ достоин предложения, и этот ответ полностью соответствует девушке. — И вообще, — продолжает она, не поднимая глаз, — сначала в любви признаются, а потом уже замуж зовут. — Так я люблю тебя, — говорит Чондэ, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Так? Чондэ глубоко выдыхает, потому что так и не смог поймать её взгляда. Она заканчивает бинтовать вторую руку и начинает складывать всё обратно в аптечку. — Эй, — он пытается привлечь её внимание, но понимает, что без рук он мало что может. — Сонхва, посмотри на меня. Сонхва! Она наконец отрывается от своего занятия и встречается с ним взглядом. — Я люблю тебя, — тихо говорит он и тыльно стороной перебинтованной руки осторожно касается её подбородка. Она отстраняется и шутливо возмущается: — Не пачкай меня кровью! — Господи, ты не исправима, — он опускает руку и качает головой. Сонхва резко приближается к нему и обхватывает его лицо ладонями, вглядываясь в глаза, будто ища там ответы. Она долго молчит и рассматривает родные глаза. Она так боялась за него, она бы так хотела забрать ту боль, которую он испытал. Она мечтала разобраться в своих чувствах, и, кажется, ей это наконец-то удалось. — Я тоже люблю тебя, Ким Чондэ, — она мягко и коротко прижимается к его губам, а потом как ни в чём не бывало вскакивает на ноги и командует: — А теперь в больницу! Я вызову такси.

ϟ ϟ ϟ

Повязки с рук снимают уже к Новому году, что удивляет не только Чондэ, но и всех докторов, кто уже был наслышан о его случае. Ладони почти зажили, видны остались лишь два самых крупных пореза, но и те скоро заживут. — Удивительная регенерация, — все как один, твердят врачи. И лишь один доктор, который осматривал Чондэ, выдвинул теорию, что, возможно, именно электричество, из-за которого произошёл взрыв, усилил электрическое поле тела, что привело к быстрому восстановлению тканей. Что самое интересное, на ладонях не остаются даже шрамы, что также обычно достигается только новыми технологиями с помощью электрического тока. Вроде всё складывается, но всё-таки брешь в этой теории имеется: откуда в лампочке возникло напряжение? Чондэ ночами напролёт изучает литературу и статьи, связанные с электрическими полями и регенерацией, но всё никак не может связать одно с другим. В тот момент рядом с ним ничего электрического не находилось, что могло, например, пропустить заряд тока через его тело прямиком в лампочку. Воспоминания возвращают его в тот вечер: тёплые руки Сонхвы, её губы... Он ухмыляется, вспоминая, как она всё грозилась общаться с ним только в резиновых перчатках или с громоотводом рядом. Пару раз она всерьёз задумалась, можно ли его заземлить. Видимо, в тот раз заряд тока пришёлся не на Сонхву, а на лампочку. Чондэ вскакивает со стула на ноги в ужасе. Цепочка мыслей и воспоминаний приводит его к единственному выводу: источник электричества — он сам. Но это же невозможно! Тело человека на способно вырабатывать такое количество энергии, чтобы зажечь лампочку, а тем более взорвать её. — Бред, бред, бред, — шепчет он, меряя комнату шагами. — Этого не может быть. — Чего не может быть? В двери появляется мама, которая наблюдает за стенаниями сына. — А? Да нет, ничего, так... Очередная бредовая мысль в голову пришла. Ты что-то хотела? — Да, на ужин позвать. И тебе руки пора мазать, не забудь. Крем на столе. Он кивает и следует за матерью на кухню. За столом уже сидит его старший брат, уставившись в свой телефон. Чондэ садится рядом и берёт вилку, уже прицелившись к конкретному куску свинины. — Чёрт! — вдруг восклицает брат и кидает телефон на стол. — Ненавижу эту сраную батарею! — Ким Чондок! Что за слова за столом! Да ещё и при матери! — возмущается женщина, и Чондок получает поварёшкой по макушке. — С этим телефоном и не такие слова вспомнишь, — бормочет парень и принимается за еду. Чондэ тихо хихикает себе под нос, но мысленно соглашается с братом: аккумуляторы у новейших телефон совсем ни к чёрту. Неожиданно для самого себя он вспоминает странный случай, который произошёл с ним однажды, когда заряд на его телефоне невообразимым образом увеличился до полной отметки на его глазах. Вот это была удача! Понимание обрушивается на него внезапно, отчего он резко хватает воздух ртом, с находившимся там куском редиски, и он очень неудачно попадает не в то горло. Он начинает кашлять и махать руками, Чондок, вовремя опомнившись, со всей силы стучит кулаком по его спине, и редиска вылетает к противоположной стене. Чондэ долго не может откашляться, мама причитает о том, что надо есть осторожней, а старший брат ржёт и требует себе все лавры за его спасение. — Спасибо, хён, — охрипшим голосом произносит Чондэ. — Что-то мне кусок в горло не лезет, пойду, полежу. Спасибо, мам. — Руки только помажь, малыш, — мама протягивает ему тюбик, и тот кивает перед тем, как уйти. Уже на лестнице он слышит глухой звук удара, громкое «Ой!» и мамин голос, который указывает Чондоку, чтоб тот перестал смеяться над тем, что его младший брат чуть не умер. Чондэ молниеносно забегает к себе в комнату и прижимается лбом к закрытой двери. Только никому не говори! Только никому не говори! Тебе никто не поверит.

ϟ ϟ ϟ

Он долго думал над всем, что произошло с ним за эти несколько месяцев. У него появилась Сонхва, и он действительно разрывается от любви к ней. Она как лучик, что пробирается сквозь облако в прохладный день, или дождь, который дарит успокаивающую влагу в засуху, как глоток воздуха, который тонущий судорожно хватает ртом на поверхности. Сейчас она уже стала просто его кислородом. Порой он думает, что даже если что-то из этого забрать у него, без кислорода он проживёт дольше, чем без неё. Сонхва права, когда говорит, что в их паре баба — это Чондэ. Он знает, что она любит его не меньше, но ему никогда в голову и мысль бы не пришла, что он будет настолько зависим от человека. А сейчас... Сначала он думал, что даже тридцать километров между ними — непреодолимое расстояние. Теперь он думает уехать как можно дальше. При этих мыслях грудь сжимают каменные плиты, и он физически ощущает, как сердце медленно умирает. Он успокаивает себя тем, что так будет лучше для неё. Ей не нужно находится рядом, ради её же блага. Он стоит около входа в парк и изредка поглядывает на часы. Он пришёл на десять минут раньше, но ведь он делал так всегда, и она знает об этом, поэтому всегда, когда они договаривались на три, оба приходили без десяти. — А вот и я, — слышится голос со стороны, и Чондэ поворачивается на его звук. В его объятия тут же падает счастливая Сонхва, и он сжимает её в кольце рук чуть крепче и дольше обычного, что не остаётся незамеченным. — Эй, Чондэ-йа, всё хорошо? — она отстраняется первая, гладит его по щеке и преданно заглядывает в глаза. Сердце Чондэ ноет, рвётся на куски, кричит о помощи. Он сглатывает ком в горле, жадно рассматривая её лицо, пытаясь впитать в память каждую его чёрточку, и, совладев с собственными чувствами, говорит: — Я... Я уезжаю в Сеул... — Господи, родной, мы уже говорили об этом, это же не пробл... — Мы больше не увидимся. В воздухе повисает звенящая тишина. Чондэ кажется, что у него звенит в ушах от напряжения, а голова идёт кругом, и вот-вот ноги перестанут его держать. Ему кажется, что этими словами он рушит своё собственное счастье. Сонхва смотрит на него, пытаясь прочитать ответы на серьёзном лице. Потом она хмурится и мотает головой в непонимании. — В смысле? Не поняла. Чондэ тяжело вздыхает, внутренности переворачиваются, и он не знает, откуда у него ещё есть силы говорить. — Мы больше с тобой не увидимся. — В смысле никогда? — Да, — он прикрывает глаза, чтобы справиться с головокружением, и считает до пяти, чтоб хоть немного прийти в себя. Это всё ради неё, только ради неё. — Попытайся объясниться, Ким Чондэ. Ты что, ты... бросаешь меня? — её прекрасное лицо искажает гримаса боли. Он резко закрывает глаза рукой, и она замечает, как его подбородок начинает трястись. — Господи, Чондэ, что ты творишь? Думаешь я настолько плохо тебя знаю, что не распознаю ложь? А ну-ка иди сюда, — она хватает его за запястье и ведёт к ближайшей скамейке. — Садись. Как только они садятся, она убирает руку от его лица и проницательно смотри в глаза. — Расскажи мне, что происходит. Чондэ опускает голову, не в силах смотреть ей в глаза, Он понимает, что план провалился, и она уже не поверит в то, что он хочет с ней расстаться. Она не успокоиться, пока не достучится до истины. Господи, Чондэ, какого чёрта ты такая размазня? Она нежно гладит его по щекам и заставляет посмотреть в глаза. — Чондэ, послушай. Чтобы не происходило сейчас в твоей жизни, я с тобой. Я люблю тебя, поэтому хочу быть с тобой и в горести и в радости, слышишь? Ты — самое важное в моей жизни, и я не прощу тебя, если ты уйдёшь из-за каких-то своих проблем. Потому что никакая причина не заставит меня отвернуться от тебя. Поэтому прошу тебя, хватить мучить меня и себя, ладно? Мы со всем справимся, — она мягко оглаживает его скулы большими пальцами. — Расскажи мне всё. Он ухмыляется и качает головой. — Чувствую себя бабой. — Ты и есть баба. Сопливая, ванильная девчонка, — она широко улыбается и смотрит на него с такой любовью, что Чондэ проклинает себя за то, что посмел усомниться в них. Вот же она такая идеальная, добрая, родная, любимая. Только его, она создана для него. Про такие пары говорят «две половинки». Они действительно две половинки одного целого. Не будь одной, вторая потеряет свой смысл. — Послушай, не хочешь говорить сейчас, скажешь, когда будешь готов, ладно? Он кивает и кладёт свою ладонь на её. — Только не смей думать о том, чтобы уйти от меня. Из-под земли достану, — она легонько бьёт его ладошкой по уху. — Хорошо, — соглашается он, хватает её кисть и прижимает холодные пальцы к губам. — Интересно, кто из нас будет рожать наших детей, — задумчиво произносит она и слышит его хриплый смех, от чего ей становится значительно легче. Чондэ неожиданно притягивает её к себе в объятия и только хочет поблагодарит за все те нужные слова, которые она сейчас произнесла, как внезапно на них обрушиваются крупные капли дождя. — Надо же, дождь, — отстраняется она и смотрит в небо. — И это в середине января. Не климат, а не пойми что. — Я обещаю, что увезу тебя туда, куда захочешь, — говорит он, любуясь её красотой. — Мне всё равно где, главное, чтоб с тобой. Он улыбается и тянется к ней за поцелуем. Она обнимает его за шею и прижимается ближе к любимому телу. Чондэ нежно гладит её щёку и осторожно целует, сначала прихватывая верхнюю губу, потом нижнюю, проводит по ней кончиком языка, и её губы приоткрываются, впуская его внутрь. Этим поцелуем он хочет передать, как он благодарен за то, что она рядом, за то, что она его. Страсть между ними только нарастает, им плевать на дождь, который уже промочил их до нитки, это наоборот придаёт новый вкус, и поцелуй получается каким-то отчаянным, особенно со стороны Чондэ. Он так зол на себя, за то, что из-за него у них не может быть всё так же хорошо, как в сказках. И ему плевать на свою, он хочет, чтобы сказкой стала её жизнь. Вдруг Сонхва вскрикивает, резко отстраняется от него и хватается за щёку, за то место, где только что была рука Чондэ. Он недоумённо смотрит на неё и ничего не может понять, что он сделал не так. — Сонхва, что случилось? — он тянется к ней, но она отодвигается ещё дальше, испуганно хлопая глазами. — Н-нич-чего. Вс-сё н-нормально, — она заикается, и Чондэ подозревает, что причина в нём. — Я сделал тебе больно? — спрашивает он требовательным тоном. Она активно мотает головой. — Дай посмотреть! — её жест повторяется. — Сонхва! Дай посмотреть! Сейчас же. Он хватает её за запястье и отрывает её руку от лица. То, что он видит, перехватывает дыхание, а сердце сжимает ледяная рука. Осознание бьёт обухом по голове: взаимодействие электрического тока и воды... — Милый, это ничего, всё хорош... — Ничего не хорошо! Сонхва, ничего не... Чёрт возьми! — он вскакивает со скамейки и пинает урну, которая падает на землю, и весь мусор рассыпается по газону. В этот момент небо озаряет вспыхнувший зигзаг молнии, но никто этого сейчас не замечает. — Вот, в чём причина, Сонхва! Вот, почему мы не можем быть вместе, понимаешь?! Я приношу тебе вред! И, бог знает, что ещё может произойти! Это лишь начало. Он указывает на её щёку, на которой теперь горит ожог — отпечаток его ладони и пальцев. Он рычит и рвёт волосы на голове. Всё было правильно. Решение было правильным. Надо было доиграть свою роль и уйти. Уйти, ничего не объясняя, и ничего этого бы не было. Она бы не поняла, в чём истинная причина, думая, что он просто разлюбил, и быстро бы забыла его. А теперь... — Чондэ, что бы это ни было, мы справимся, родной, — тихо говорит она, доверительно заглядывая в его глаза. Он отрицательно качает головой, уставившись в землю, непроизвольно облизывается губы от влаги и вздрагивает, когда вспышку догоняет звук грома. — Нет, Сонхва, я не могу подвергать тебя такой опасности. Как-то я сказал, что не причиню тебе вреда. — Умышлено! Это же произошло случайно. — Да, случайно. Но я знаю, что такое может произойти, поэтому я умышленно ухожу! Прости. Господи, как же больно! Больно смотреть на неё и осознавать, что это в последний раз. Хочется сказать, что он любит её, но понимает, что так сделает ей только больнее. Голова кружится, горло перехватывает спазм, а сердце, кажется, остановилось. — Прости, — шёпотом, еле слышно. Он разворачивается на пятках и идёт быстрым шагом к выходу из парка. — Чондэ! Чондэ!!! — она кричит истерично, срывая голосовые связки, но ей всё равно. Тело слабеет и она падает на землю на колени, заходясь в истошных рыданиях. Боль от его руки ни в какой степени не сравнится с той, которую он причинил её сердцу. Чондэ прибавляет шаг, и ей кажется, что вместе с ним её покидает огромная часть её души и разума. А потом темнота.

ϟ ϟ ϟ

Сеул, Южная Корея Чондэ настороженно стучит в дверь и после глухого «Войдите!» заглядывает в кабинет. — Профессор Чхве? Добрый день. Пожилой мужчина, поправив очки на переносице, смотрит на вошедшего студента и щурится. — О! Студент Ким! — узнаёт его профессор. — Заходите, прошу Вас. Я как раз прочёл новую часть Вашей диссертации, — он задумчиво рассматривает лежащие перед ним на столе бумаги. — Очень любопытно, должен признаться. Это же развитие Вашей бакалаврской научной работы, я правильно понимаю? — Всё верно, профессор Чхве. Мужчина кивает головой и погружается в строки перед глазами, время от времени одобрительно мыча. — Да... Да. Что ж. Мне тут нечего исправлять, Чондэ-ши! Ваши исследования как всегда на высшем уровне, как и стиль письма. Всё, что я могу сказать — продолжайте в том же духе. Вас ждут великие дела! Молодой человек расплывается в улыбке от гордости к самому себе и глубоко кланяется. — Спасибо, профессор! Я тогда пойду. Дождавшись очередного одобрительного кивка, Чондэ ещё раз кланяется и выходит в коридор. Настроение приподнятое, а после слов профессора накатывает вдохновение и энтузиазм, с которым он направляется прямиком в свою комнату общежития, чтобы продолжить писать диссертацию. Добравшись до своего стола, он плюхается на стул и открывает ноутбук. На лице счастливую улыбку тут же сменяет немного грустная и тоскливая: с экрана на него смотрят смеющиеся глаза, которые светятся радостью от того, что видят любимого человека. Ему тогда удалось сделать удачный кадр, когда Сонхва что-то рассказывала ему, что-то очень хорошее, и он не удержался, чтоб бы не щёлкнуть затвором так вовремя подвернувшейся под руку камерой. Прошло уже шесть лет, а сердце щемит всё так же сильно при взгляде на эту фотографию. Говорят, время лечит, но это не так. Оно даёт привыкнуть. Привыкнуть к этой боли, что каждый раз сжимает горло стальными пальцами. Он начинает забывать её смех, её голос, её манеру говорить и откидывать волосы назад, и лишь смеющиеся глаза на холодном мониторе пробуждают в нём тёплые воспоминания, будто уверяя, что эти моменты в памяти не стереть никогда. Ещё когда только он въехал в общежитие, к нему постучали в дверь и передали конверт от неизвестного отправителя. Это было первое и последнее письмо от неё, которое он до сих пор хранит в первом ящике стола. Чондэ-йа! Знаю, я не должна писать тебе, потому что должна тебя ненавидеть за то, что ты ушёл. За то, как ты ушёл. Было так больно, что я плохо помню что-либо, кроме твоей удаляющейся спины. Но я не буду ныть, это твоя прерогатива. В конце концов, в нашей паре баба — ты. Я не буду долго писать, как я люблю тебя, ты и так об этом знаешь. Просто хочу сказать, что я поняла тебя... Ты пытаешься меня защитить, и после того, как я отбросила весь свой эгоизм и посмотрела на это твоими глазами, осознала, что поступила бы точно так же. Подлый трус! И поняла, как больно тебе было. Это требует большой смелости. Поэтому я тоже решила быть смелой и бороться за своё счастье. Итак, Ким Чондэ, я торжественно заявляю тебе, что дождусь тебя! Решай все свои проблемы, научись справляться с ними и контролировать, чтобы это ни было. Я всегда поддержу тебя. Но если тебе вдруг станет одиноко и тебе понадобится помощь, хоть моральная поддержка, просто позвони мне. Или напиши. Но знай, что я и так тебя всегда поддерживаю. И жду. Я уже это говорила? Неважно, сколько пройдёт лет: 10, 20, 50... Моё сердце навсегда принадлежит тебе. Только не плачь, сопливая девчонка. А то меня же больше нет рядом, чтобы вытереть тебе нос. Всё это время только это письмо держит его на плаву. Ему тяжело справляться со своим «недугом», как он сам его прозвал, в одиночку, без нужной литературы и специалистов, которые бы помогли ему во всём разобраться. Об этом не пишут учебные пособия, а тем более не учат в институтах. Обращаться в какой-либо научно-исследовательский центр он просто боится: боится стать подопытным кроликом. Поэтому приходится всё изучать самому и быть предельно осторожным. Всё-таки электричество — это вам не шутки. Зато, когда во всём общежитии вырубает пробки, его это никак не тревожит. Его раздумья прерывает звонок телефона, на экране которого высвечивает Сехо. Единственный человек, с которым Чондэ поддерживает связь из прошлой жизни. — Хэй, чувак, здорово! Как дела? — Привет, Сехо-йа! Всё хорошо, сижу, вот, диссер пишу. — Фу, Чондэ, не напоминай мне. У меня только название файла есть, — в трубке слышится хриплый смех преходящий в хрюканье. — Как там дела у ребят? — Да всё по-старому, ага. Никаких новостей. — Да? А как Сонхва? На другом конце тяжело вздыхают, а у Чондэ от страха перехватывает дыхание. В голове появляется куча различных картинок: от несчастного случая до образа беременной Сонхвы. — Просто скажи, что с ней всё в порядке. — С ней всё хорошо. Она... Просто... — Господи, Сехо, не тяни кота за яица, больнее будет отпускать. — Она тает, чувак. Просто... Мне не объяснить. Послушай, я вас очень люблю, вы прекрасная пара!.. Были. Но я всё ещё верю в вас. Не важно, что там произошло, но я уверен, что вы созданы друг для друга и... Ладно, это абсолютно не моё дело. Но она тоже моя подруга, и мне больно на неё смотреть. Вот и всё. Сердце падает куда-то вниз. Даже не в пятки, а ниже, куда-то на цокольный этаж, потому что он больше не слышит его стук. Воздуха не хватает, и голова начинает кружится. Он трёт переносицу и пытается прийти в себя. В этом виноват только ты сам, она в таком состоянии из-за тебя. Возьми себя в руки, трус! Ты же почти у цели! — Прости, Чондэ, я не хотел влезать, а тем более расстраивать тебя. — Нет, всё верно, Сехо, ты всё правильно сделал. — Я просто подумал, что ты должен знать. Может ты поймёшь наконец, что сделал. Прости, чувак. На минуту повисает неловкая пауза. — Ладно, Чондэ-йа, я, наверное, пойду уже. Ты это... прости меня, ладно? Чондэ утвердительно мычит и кладёт трубку. Пару минут он стоит с закрытыми глазами, пытаясь осознать происходящее. Он понимает, что Сехо абсолютно прав. И он понимает, что тот обвиняет его в таком состоянии Сонхвы. Ей больно, она тает. Слова будто выжжены где-то в подкорке головного мозга, а теперь пульсируют от боли. Она не забыла и всё так же ждёт его. Даже спустя шесть лет. Но неужели ей так же больно, как и Чондэ? Если это так, то... Внезапно он взрывается. Он кричит и сметает всё со своего рабочего стола в приступе ярости. — Идиот! Он опрокидывает книжный стеллаж, с которого градом сыпятся книги, создавая оглушающий грохот. Кулаки сбиваются в кровь об заштукатуренную стену, но от этого лишь легче, и внутренняя боль отходит на второй план. Он так ненавидит себя за то, что заставил её страдать. Сейчас он понимает, что, возможно, оставшись тогда рядом, он ограничил бы себя в телесном контакте с ней, пока не разобрался со своей проблемой, но они были бы вместе. И тот незначительный дискомфорт, который бы они испытывали, был бы нечем по сравнению с болью, от которой мучается его сердце. От которой мучается она. Его истерику прерывает громкий стук в дверь. Будучи парнем вежливым, он понимает, что скорей всего потревожил соседей, и ему становится очень стыдно за этот порыв слабости. Он приглаживает растрёпанные волосы и открывает дверь, уже готовый раскланяться и извиниться за шум. Перед ним стоит высокий незнакомый ему парень, с полным недоумением на лице. Он заглядывает за его плечо и, обводя взглядом разгром в комнате, присвистывает. — Да уж..., — говорит он низким басом. — Поздравляю, громовержец, ты обесточил всё это чёртово общежитие.