Daddy's little girl

Для начала следует отметить, что это была прекрасная полнолунная ночь: бледный свет падал на макушки высоченных деревьев, лишь осколками долетая до земли, спали птицы, вообще все спали, а ещё кровь била в голову и не только туда, и Хидан чувствовал в крови странную эйфорию, непонятное предвкушение. Видимо, Джашин-сама давал какой-то знак. Хидан болтался из стороны в сторону, теребил пальцами одной руки свой символ веры, а второй кровожадно волок по земле косу, которая на каждом корне и камушке издавала плотоядное «клац-клац»; в общем, для полного вхождения в образ не хватало только крови на черном монашеском балахоне и маниакального смеха, но то было делом наживным. Хидан был готов для испытания Джашина-самы, вообще всегда готов. Шорох. Хидан остановился и тихо хмыкнул, поднял косу. Торопливые шаги, явно слишком торопливые для этого региона. Явно кто-то улепётывает; хм-хм; джашинист сделал глубокий вдох и расхохотался своим лучшим гортанным смехом, вызывающим инфаркты, заикание и мокрые штаны: — ГОРЕТЬ ТЕБЕ В АДУ, ГРЕШНИК!.. — и весело, вприпрыжку, пустился следом. Топот ног, понятное дело, ускорился, но против Хидана это было бесполезно, потому что ему уже было весело, а когда ему становилось весело, то остальным, как правило, становилось грустно. Жертвой оказался непривлекательный мужик с кривыми зубами; сражался кое-как, (можно сказать, даже расслаблено, потому что его рыбий взгляд ощутимо растёкся спокойствием, увидев перечёркнутый протектор; видимо, этот кусок дерьма ожидал какую-то погоню). От Хидана с таким апатичным настроем никто не уходил!.. Вообще, никто не уходил, максимум улепётывал. Короче, сам виноват. — ПОКАЙСЯ, ЕРЕТИК!.. — расхохотался нукенин, с безумным визгом совершая очередной невероятный воздушный пируэт с острой косой. Кумо-нин видимо осознал, что битва проиграна, потому что посмотрел в лицо глумливо скалящейся смерти, размалёванной в черно-белое как бог весть что, и выдал обречённое, смиренное: — Ебать. И голова полетела с плеч. Ну, ладно, не полетела, Хидан поймал её за короткие сальные волосёнки: — Въебааааться же в холодильник, — огорчённо протянул он, а потом в сердцах сплюнул на траву, — Принести в жертву забыл! В первый, сука, раз! Забыл и всё тут! Джашин-сама! Простите, осла! Замечтался! Простите! Только дайте знак, любое испытание, что угодно, всё совершу, чтобы искупить вину! Честное монашеское! Отделенная от головы тяжёлая туша убитого ниндзя Облака зашевелилась, будто от конвульсий, у Хидана в руке молниеносно появился кол, он в страшном волнении сжал его -подал! Подал знак Джашин-сама! — и оттуда выкатился небольшой тёмный мешок, в котором что-то сосредоточено пыхтело и барахталось. Хидан моргнул. Потом ещё раз моргнул. Из мешка вывалилось мелкое дитё, с зареванным лицом, мокрым носом и сияющим активированным Бьякуганом. — Добрый вечер, — пролепетало оно, хлопая своими стрёмными лиловыми зёнками. Хидан медленно и осторожно развёл губы в стороны на подобии доброй улыбки (выглядело неправдоподобно и жутко); «Я понял, Джашин-сама, спасибо, я просёк!». И осклабился, уже куда более искренно: — Что, деточка, потерялась, а? {}{}{} Девчонку звали Хина (хотя, вообще-то, Хината), мамка умерла, отец вёл себя, как скотина, а вместе с ним и большая часть клана. Это с грехом пополам удалось выяснить, напичкав ребёнка мороженым в ближайшем жилом пункте из ближайшего открытого круглосуточно универмага. — Не хнычь, — присел перед ней на колени Хидан, — Джашин-сама заметил твои страдания. Это всё было не зря. И встреча наша судьбоносна, — а потом его пафосный, ораторский настрой истощил себя, и нукенин вздохнул, — Короче! Ты теперь со мной! — он поднялся, отряхнул балахон от невидимой пыли, сделал несколько шагов вперёд; обернулся, — И, кстати, полагаю ты теперь можешь звать меня папой. {}{}{} Хидан вообще к деньгам относился пренебрежительно, будучи монахом (пусть и КРАЙНЕ своеобразным), но Хине было четыре, Хину Джашин-сама наказал воспитать как собственную дочь, и ей нужны были платьица, рюши, бантики-шмантики и поощрительные конфеты-леденцы-шоколадки, потому что ребёнок почти постоянно ходил с активированным Бьякуганом, пряча глаза под повязкой и на людях притворяясь слепой, а это было большим напрягом для чакры и вообще стрессом. Стресс снимается вкусной едой, насыщенной витаминами, радостями жизни -а радостью жизни Хины был, как не иронично, Хидан, ну и сладкое- и хорошим сном в не менее хорошей постели, а за хорошую постель надо платить. Поэтому Хидан и находился в одном из обменных пунктов черного рынка страны Травы — в старой пыльной шляпной лавке. Всего два трупа притащил, а процедура обмена на деньги длится уже пять минут; бесит. Тяжело вздохнув, он облокотился на деревянную стойку и рявкнул куда-то в направлении гор разнообразных шляп: — Хина! Ну-ка, быстро в поле моего зрения! Смотри, не потеряйся! Тихие, быстрые шажочки засеменили по паркету, и буквально из ниоткуда вынырнуло чудо, теребящее фарфоровыми ручками края своего ажурного платьица: — Папочка, — тихо прошелестела она и виновато склонила голову, будто ожидая наказания. Чертовы Хьюга, это же надо было затравить так ребёнка; Хидан не симпатизировал детям, во множественном количестве они его выбешивали, но свинское отношение к ним кипятило кровь ещё больше. Он в два широких шага оказался перед ней и положил свою пятерню на аккуратные волосы под чепчиком с рюшами. — Мы потом пойдём есть моти, — пообещал он. Хина не стала поднимать голову, ей с Бьякуганом было и так всё более-менее хорошо видно: — И… и папа будет кушать? — робко спросила она. — И папа, — возьмёт со вкусом зеленого чая: не так сладко, и челюсть не сведёт. Когда объявился седеющий мужчина с кейсом с деньгами, у Хидана уже почти лопнуло терпение. — Суммарное вознаграждение составляет 58 000 купюрами, поскольку вы принесли два тела за один раз, вам выдвигается накопительный купон… — и пустился в монотонные туманные объяснения о том, что это и как использовать. — Да хуй с ним, с накопительным купоном! — раздраженно клацнул зубами джашинист. У него ребёнок некормленый, а этот с херней какой-то лезет! — Папа, — дёрнула его за балахон Хина, — Папа, а что такое «хуй»? — Еб, — растеряно и автоматически начал он, но вовремя опомнился, — ёлки-палки! Хидан кинул взгляд на клерка, в котором читалось «ты, блять, заварил, ты и расхлёбывай!..», тот апатично пожал плечами, и джашинист многозначительно положил ладонь на лезвие косы, широко-широко и ласково улыбнувшись. — «Хуй», — торопливо начал побледневший клерк, — образовалось от устаревшего глагола «ховать»; повелительное наклонение. Ваш отец просто попросил меня засунуть в кейс купон. Хина серьёзно кивнула и на этом успокоилась. Но Хидан купил на всякий случай ей дамскую шляпку-котелок, предупредив, что слово теперь считается плохим, и что произносить его девочкам не стоит. — Почему? — с очаровательным детским непониманием спросила она. — Что плохого в слове «хуй»? — Хина, — прошипел Хидан, вымученно улыбаясь. На них обернулась какая-то старушенция, поджала губы и продолжила идти дальше. — Я тебе шляпу зачем покупал?! Хина послушно замолчала и не издала ни звука вплоть до самого сна в гостинице. — Блять, — нервно и совестливо дымил на открытом балконе Хидан, — во я дурак. Надо было мягче, вежливее… — Папа, — сонный голос из комнаты. — А что значит «блять»?