Два метра до счастья

      Джаред вернулся утром – молчаливый, задумчивый, приторможенный, с кругами под глазами. Его трахали всю ночь, хотя Дженсен об этом не знал. Джошуа будто хотел разом преподать дюжину уроков – наперед, будто собирался уединяться со своим Абелем надолго. Или просто у него тоже начинало срывать тормоза от предвкушения множества крышесносных соитий с ненасытным омегой, пьяным от желания и гормонов!       Дженсен не знал, но то, что Джаред выглядит уставшим и что ему, кажется, даже сидеть тяжело, видел. И что дуется, потому что на вопрос, все ли у него хорошо, Джей ответил правильно и стандартно, что спасибо, мол, все хорошо, и нет ли у хозяина для омеги каких-то особых поручений на день. Получив отрицательный ответ, пошел исполнять свои обязанности на кухне и в саду. Вот и весь «душевный» разговор!       Ладно, в конце концов, может, Дженсен снова себя накручивает? Джаред же сам сказал вчера, что не против ехать? Какие тогда претензии? А за свою спонтанную жестокость Дженс уже извинился.       Маккензи тоже дулась – она вообще со вчерашнего завтрака не разговаривала с братом. Демонстративно игнорировала! Мак не омега – подчиняться и быть любезной, что бы ни случилось, не обязана! Вот и гневалась, считая себя на сто процентов правой! Ничего, пусть братик подумает своей твердолобой альфо-башкой, как это, когда к тебе не относятся по-человечески! Как к тумбочке или кастрюле, блин! Ему неприятно, что с ним не общаются, но так ему и надо! Инквизитор несчастный!       Спать ушла тоже молча, и вчера, и сегодня – даже спокойной ночи брату не пожелала!       - Спокойной ночи, Джаред! – бросила через плечо.       И все. Вот так – попал Дженсен в опалу в собственном доме! Но он и сам себя уже чувствовал хреново. Когда Джей пришел в спальню, подозвал его к себе мягко:       - Подойди, Джей, пожалуйста. Давай поговорим.       Омега потоптался у кровати, не поднимая глаз. Потом все же приблизился, сел на краешек, сложил скромно ладони на коленях – как в гостях, блин!       - Я не хотел тебя бить, Джаред, – начал Дженсен спокойно. – Я просто испугался за сестру. А вдруг бы она отравилась этой тварью…       - Мы… – начал Джаред и осекся.       Дженсен взял его за руку – рука была холодной, как лед:       - Говори, не бойся.       - Мы их все время ели…       - Кто «мы»?       - Я и люди. Я осенью у людей жил.       - У диких? – удивился Эклз.       - Да, – Джаред начинал дрожать и шмыгать носом: – Они меня поймали и привязали. Кормили. Спайдернотами тоже.       - Дикие умеют готовить?       - Некоторые. Иногда мясо варили, иногда запекали на костре, но иногда давали и сырое. Спайдернот, даже сырой, не ядовитый – я точно знаю, господин Дженсен. И в лесу их много – они сами на свет ночью выползали. Люди их ловили и ели, и давали мне...       - Ясно. Но в следующий раз будь осторожен, ладно? Спрашивай, если не уверен. Я, например, думал, что они, как крысы…       - Если голодаешь, можно и крысу съесть… – надулся мальчик.       Дженсен скривился:       - Это понятно. Но ты уже не голодаешь, Джаред, привыкай, хорошо? Нельзя кушать что попало, а, тем более, кормить этим Маккензи. Она ребенка носит, ей надо следить за питанием. И тебе, кстати, тоже. А тут это мясо непонятное! А я еще и про твою рвоту вспомнил и решил, что вы мясом могли отравиться. Мой мозг решил за меня, мои рефлексы. Прости, что я тебя ударил…       - Это я виноват, господин Дженсен. Простите, это больше не повторится, – заплакал Джаред.       Горько так заплакал. Как большой ребенок – мордюлька несчастная, обиженная, слезы в три ручья.       - Ну, все, перестань, – Дженсен вытер ему слезы: – Не надо больше плакать. Мы оба виноваты, но я больше. Я старше и я отвечаю за вас обоих. Ну, что, мир?       - Мир… – всхлипывал мальчик.       Дженсен приподнял его лицо за острый подбородок, подумал секунду и поцеловал в обиженно поджатые губы. Раскосые глазки Джареда округлились. Он даже дышать забыл! Хозяин его целует! Это просто неслыханно!       Джареда никогда не целовали! Мама, когда-то давно, целовала в лоб перед сном. Но, чтобы в губы… Никогда! Омег вообще целовать не принято! Особенно, если омега чужой. Считается, что питомец мог полчаса назад отсасывать у своего хозяина или делать минет какому-то другому альфе, а если целуешь омегу в губы – это все равно, как если бы ты сам отсосал у мужика! Гадость какая!       Первая вязка молодого альфы происходит, чаще всего, с омегой кого-то из приятелей или с нанятым для этой цели за деньги. И, если другие приятели узнают, что ты поцеловался с омегой – это несмываемый позор! За таким альфой закреплялась кличка «хуесос» – навсегда. Унизительнейшая! И преследавала потом по жизни. Даже если переехать в другой город, поменять имя, и даже если пройдет много лет, стоит узнать тебя в лицо хоть кому-то из старых знакомых, как по новому окружению снова поползет подленькое, сказанное шепотом, в спину, обидное слово «хуесос», и репутация снова погибла. Смешки, издевки, плохо скрываемое пренебрежение. Кошмар, короче! Хоть сам в лес беги – навсегда! Житья все равно не дадут...       Дженсен слышал несколько таких историй – они передавались среди мальчишек из уст в уста. Своих омег, может, и целуют, но это свой омега – у него на губах если и есть сперма, то только твоя, а это уже лично твое дело, облизывать ее или нет. Но многие по инерции не целуются со своими омегами тоже. Могут ласкать и целовать тело, но не губы. Вообще – не лицо. Дженсен и сам поцеловал Джареда впервые, хотя они уже разделяли постель почти месяц. И Джаред только вернулся от Джоша и еще немного пах его метками. Но Дженсену сейчас было все равно – он очень жалел мальчика и хотел приласкать как-нибудь по-особенному, чтобы мальчик запомнил, сделать ему что-то приятное, чтобы показать, что не сердится, что ценит его и…       «Любит» на язык не шло. Вертелось, но не «вываливалось». Омег даже в губы не целуют, а тут – любовь?! Странно как-то. Разве такое бывает? Сердце колотится, конечно, но и пенис в одеяло упирается – это, видимо, от возбуждения сердцебиение ускорилось… Ведь так? А отчего же еще?       И еще та фраза Маккензи, что ласки от Дженсена не дождешься, ранила больно! Почему же не дождешься? Он ласковый. Правда, только в постели. Днем… стыдно, что ли… Разве альфы ласкают омег вне постели? У Джоша никогда не видел. Хотя, если вспомнить Мишу, то там такие ласки приняты. Коллинз может потрогать Мэттью за попку и при Дженсене, а тот не удивляется – улыбается, ему это нравится. Может поцеловать своего омегу в плечо или ласково погладить по щеке, приобнять за плечи. Миша не стесняется этого делать, а Коэну это внимание приятно. Надо будет и себе попробовать – мальчишке должно понравиться.       Погладил Джареда по руке, раскрыл намотанное на талию полотенце, обнажая член – полуналитый, грустно прислонившийся головкой к одному бедру. Вот как Джей распереживался – даже возбудиться забыл. Бедный мальчишка…       Наклонясь, целовал омеге бедра, накрыв гениталии теплой ладонью. Кто сказал, что он не ласковый – очень даже ласковый! И Дженсену самому это нравилось. Ему вообще Джаред нравился. И нравилось заниматься с ним любовью.       Хотелось поцеловать омегу «туда», но снова не решился. Может быть, потом? Позже! Альфы, конечно, таким не занимаются, но – кому какое дело! Его омега – что захочет, то и будет с ним делать! А пока нажал мальчику легонько на грудь, чтобы тот лег, поднимался поцелуями по животу и груди все выше. И целовать Джареда Дженсу нравилось – у него нежная кожа и пахла она обалденно! Он весь пах хорошо, даже не смотря на домешивающийся запах другого альфы. Запах Джоша перебьется через день-два, и останется только Джаред – своего запаха на омеге Дженсен почти не слышал. Ну, или он ему не мешал.       Снова поднялся к лицу и снова, помедлив немного, пальцами чуть-чуть помял губы Джареда, чтобы он их расслабил, и прижался к ним своим ртом – пока легонько, без языка. Мальчик и так не дышал и застыл в оцепенении, не надо его пугать еще больше. Но… все равно смешно было. Вчера, когда он ударил Джареда, тот не испугался настолько сильно, как при простом поцелуе - сейчас мальчик лежал полумертвый от ужаса!       А Джаред не знал, что делать. Никогда не слышал, чтобы с омегами целовались. И у господина Джошуа его этому не учили. Да еще и хозяин… его губы… прекрасные, нежные, о которых Джаред даже мечтать не смел, даже любоваться ими с расстояния стеснялся, а тут вдруг – они его целуют! И уже во второй раз – не случайно, продуманно, и так нежно… Какое там дышать, господа! Тут и сердце уже не бьется, а растекается по венам безвольной жижей, конечности немеют, а сознание затуманивается, как во время сцепки. А вы говорите – дышать…       Приятно-то как! Дженсен целовал своего омегу, а рукой не забывал возбуждать его. Сегодня они не просто трахнутся, Дженсен будет заниматься с ним любовью. Как это он не ласковый? Сегодня он будет настолько ласковым, насколько вообще возможно. И не важно, что его партнер – омега. Тоже ведь человеческое существо… Кстати, где он эту фразу слышал?       Джареду было приятно. И страшно – до одури, до полного паралича всего тела и сознания! Господин Дженсен его целует! Он в раю! Или сошел с ума! Ах, а разве это не одно и то же?       Тело реагировало – член поднялся, хозяин гладил его рукой, цеплял яички, проводил пальцами по половым губам, а потом назад – снова по стволу. И снова вниз – через складки влагалища по внутренней стороне бедер. Джаред раздвинул ноги и тек так, что самому было немного неловко. Неприлично так течь, когда нет течки – так Абель говорит – надо сдерживаться. Экономить силы на то, чтобы ублажить хозяина, чтобы хватило на вязку, по крайней мере, на первую эякуляцию. А если Джаред перевозбудится, его опять переклинит сразу, как только узел Дженсена окажется внутри. А хороший омега должен…       Черт! Пальцы Дженсена скользнули между складок, и Джаред выгнулся, задергался в панике и заскулил тонко. Невольно вышло, само, не удержался. Закусил губы.       - Тш-ш-ш, тише, – успокаивал Дженсен. – Чего ты опять?       - Ничего, господин Дженсен, – шептал омега, перепуганный от того, что сделал.       - Все хорошо?       - Да, господин.       - А почему ты снова плачешь? Тебе больно?       Плачет? О, Господи! Джаред поспешно вытер слезы. Что ж он так распустился-то? Совсем плохой стал! Так нельзя – если он надоест своим хныканьем, его продадут! Или выгонят.       - Нет, господин, – прошептал, побледнев.       Конечно, скажет он тебе! Ты его вчера ударил ни за что, а теперь хочешь доверия. А откуда ему взяться? Мальчик до сих пор обижен – иначе бы не плакал. Если, конечно, не врет, что не больно. Может, Джош его затрахал, как ненормальный! Обещал не пороть, раз Джаред беременный, но кто мешал выебать по полной! Наказывать по-разному можно! А говорить правду омег не учат – их учат терпеть. Желание господина – закон, даже если плохо или больно. Даже если сидеть потом не сможешь – не скажет. Пусть хоть до смерти ебут! И Джаред, кажется, боится, чтобы его не продали. Еще бы, Дженсен и сам бы на месте омеги боялся – снова вернуться на мусорку! Голодать и жить с крысами? Жрать спайдернотов и давать каждому встречному альфе за еду и кров? А если попадешь в участок – это даже хуже, чем давать бомжам – полицейские выебут (Дженсену про такое рассказывали), а потом бросят в камеру и омега будет давать и отсасывать всем альфам еще и там. Пьяницам, хулиганам, нарикам – всему задержанному сброду. А потом снова копам – по кругу. Полицейские специально потом несколько дней не вызывают сотрудников ДОДЛО, пока не насытятся. А ведь это еще не самый плохой вариант – ничейный омега может попасть к каким-нибудь садистам. И такой статистики даже нет, сколько их умирает по подвалам и в богатых особняках – беспризорных омег не ищут. Пропал и пропал! Может, в реке утонул или в лесах съели звери? Они просто растворялись в воздухе, будто их и не было.       Дженсена мороз пробирал по спине от таких мыслей! Он никогда бы не поступил так ни с одним омегой. Тем более, с Джаредом! Неужели он и правда похож на бездушного монстра, если мальчик так про него думает! Ну, ты и докатился, Дженсен Эклз!       А как проверить? Спрашивать – бесполезно.       Дженсен посерьезнел. Перебрался между разведенных ног омеги, направил пенис в складки, и сделал вид, что войдет туда рывком…       Джаред вскинулся, как ошпаренный! Уперся руками альфе в грудь, словно удержать его хотел. И запищал еле слышно.       Дженсен нахмурился, утвердившись в своих предположениях:       - Джаред! Давай договоримся говорить правду. Тебе или больно. Или ты меня снова боишься. Не бойся, ладно?       - Я не боюсь…       - Тогда почему ты хныкаешь снова?       - Я... Я не… Я знаю, что некоторым господам это нравится…       - Мне не нравится, – хмурился Дженсен. – Я как будто насилую тебя каждый раз. И обманывать не нужно – хорошие омеги не обманывают. Тебе что, плохо со мной? Только честно.       - Хорошо… – Джаред горько всхлипывал.       - Я же стараюсь, чтобы и тебе было приятно тоже. Или ты меня боишься снова? Я извинился, Джей. Я правда не хотел – не знаю, что на меня нашло. Не бойся – я больше не буду драться, я обещаю!       - Я не боюсь… Вас… – слезки потекли по щекам.       - А кого боишься?       - Других, – плакал мальчик.       - Ты не хочешь, чтобы с тобой занимались любовью другие?       - Нет.       - Почему?       - Я хочу с Вами. Вы… добрый…       А Дженсен его вчера по физиономии съездил! Если он добрый, то что же вытворяли с ним другие?       Эклз переполз снова, лег осторожно рядом, погладил плачущего навзрыд мальчика по плечу:       - Тебе делали больно? Те люди, у которых ты жил?       - Люди и альфы.       - Раньше, когда ты бродяжничал?       - Да, меня люди поймали, привязали веревкой. В лесу. Они кормили и…       - Не бойся, расскажи мне.       Дженсен присел, притянул мальчишку, усадил к себе на сильные бедра – голого, беззащитного, обнял ласково, придерживал за острые коленки. Ждал терпеливо.       И тут мальчика прорвало:       - Они меня ТРАХАЛИ! Все! Всем племенем! И били – все время БИЛИ… Им нравилось, когда я хныкаю и плачу, у них от этого вставало, и тогда меня трахали снова…       - Все три года?! – ужасался Дженсен.       - Нет. Когда меня выгнали, я не знал, куда идти. Прибился на ферму. Работал. Там кормили и было тепло. Я жил там больше двух лет. Мы спали в сарае, где хозяин держал свиней – он считал, что так мы будем лучше убирать, чтобы и нам тоже не пахло. И на помещениях экономил, и патрули в свинарник не заходят – брезгуют. Нас было несколько и все или такие, как я, без ошейников, или беглые... А еще держал постоялый двор – дальше, у дороги. Омеги, что постарше, обслуживали проезжающих господ. А меня, и еще одного мелкого, не трогали… А потом у меня течка началась – первая. Меня продать хотели господам, а я не хотел с кем попало вязаться. Убежал в лес, а там люди. Поймали, привязали к дереву... Они меня насиловали. Все! Их было много… Было больно, кровь шла… – плакал Джаред, рассказывая сбивчиво.       - Тебя насиловали? До крови? И ты поэтому хныкал и боялся меня?       - Поэтому…       - Господи, мальчик… Их уже нет, успокойся. Ты потом убежал от них? Расскажи мне, я хочу знать, – альфа гладил омегу и смотрел ему в лицо, может, впервые толком его рассматривая.       Детское милое личико. Чуть раскосые глазенки, бровки горестным «домиком», розовые прозрачные ушки. А, если бы он улыбался, на щеках проступали бы милые ямочки. Надо сделать так, чтобы он больше улыбался…       - Убежал, – продолжал свой рассказ Джей. – Еды у людей стало мало – орехи, ягоды сухие, редко мясо спайдернотов или лесных мышей. Некоторые на меня начали коситься – я боялся, что меня могут съесть. Они уснули, а я веревку острым камнем перерезал и убежал. Уже зима началась, холодно было, в лесу страшно очень, звери хищные рыскают, злые... Я огонек увидел и пошел на него. Там домики были – лесорубы жили, альфы. Здоровые все такие, некоторые даже выше меня. Я у них до весны пробыл – в поселке. Меня они все... Всю зиму… Каждый день имели! Каждый домик на двух-трех альф. Меня в карты разыгрывали, в каком ночевать… к кровати привязывали цепью, чтобы не убежал. Как только стало тепло, я снова убежал – болтик на спинке расшатал, пока все днем на работе были. Дошел до города, прятался. А тут опять течка, те четверо меня по запаху нашли – поймали, кляп в рот вставили. Сначала сцеплялись со связанным, а потом отпустили… Почему все думают, что им можно… вот так запросто… Почему они думают, что имеют право…       - О, Господи! Я не знал, Джаред, прости, пожалуйста… - бормотал альфа, понимая, что его не слышат. Обнял омежку за плечи, прижал к себе.       Мальчик уже почти кричал, забыв про страх – душевная боль вырвалась наружу, клокотала в нем, душила за горло, слезами капала с подбородка:       - Я не хочу насильно, господин Дженсен! Я хочу быть со своим альфой и больше ни с кем!       - Джаред, пойми, есть люди, которым…       Джаред продолжал плакать:       - Я хочу только с Вами. Не давайте меня больше другим, пожалуйста, хозяин… Но, если надо, я все, что угодно, буду делать! Все, что прикажете! Только не выгоняйте меня… и не продавайте никому! Я буду ездить к господину Джошуа и госпоже Эли столько, сколько прикажете…       - Да, что такое, малыш, чего тебя так колотит? Тебя там обижают? Джош тебя обидел?       - Нет, но господин Джошуа – не мой альфа…       Права Маккензи: они – настоящие рабовладельцы – и он, и Джошуа! А ведь омега хочет только одного – того, чего хотят все нормальные омеги – семью, кров, и – одного-единственного, постоянного, альфу!       Да уж, натворили! Жалко было мальчишку. Он плакал, а Дженсен утешал его, укачивал, как когда-то утешал по ночам горько плачущую сестренку. Она рыдала, потому что было одиноко, и потому что жалко папу и маму, и потому что жалко себя, и потому что больше не к кому пойти. А он утешал, как мог.       Джареду тоже больше не к кому пойти, кроме Дженсена. Но ему еще хуже, чем было Эклзам, если разобраться. Гораздо хуже! У них были любящие родители, которые внезапно пропали. Можно сказать, умерли, и поэтому не были рядом. А у Джареда где-то есть живые-здоровые родственники. Мама, сказали, не в себе, но папа-то в твердой памяти и трезвом рассудке! И как раз папа и спихнул Джареда куда-то, продал, и на него впервые надели ошейник, как на раба. А есть еще брат и сестра, которым на него тоже наплевать! Его не просто покинули – его предали, причем самые близкие люди! Дженсен прекрасно помнил, как было тяжело! Порой, невыносимо! До сих пор еще трудно об этом вспоминать без комка в горле! Но он был не один! И его родители не были бездушными скотами, как семейка Падалеки! Он не голодал, не жил в лесу, не скитался, его не трахали разные подонки без спроса и жалости! Не ловили и не продавали чужому альфе, не оплодотворяли, как какую-нибудь племенную свинку или кролика, не интересуясь, а хочет ли этого он! А все равно было хреново!       Если Дженсену было настолько тяжело, то каково же должно быть этому ребенку!       Да-да, ребенку! Ведь душе все равно, что у тела рост почти два метра! И что размер ноги больше, чем у любого твоего знакомого, и огромные ручищи – несоразмерные по сравнению с тонкими запястьями, как у всех подростков. Руки-весла… Душе все равно, что ты уже сам носишь ребенка. И что испытал к восемнадцати с половиной лет столько, сколько иные за всю жизнь не испытают! Душе больно и страшно, и она рыдает и кричит внутри и трется о сильное плечо, которое рядом, льнет к нему, ищет поддержки и защиты. Даже если это плечо и само не очень подходит на эту роль.       Понятно теперь, почему мальчик боится и дичится! К нему никогда не относились, как к человеку! И его по-настоящему никто и никогда не любил! И не заботился о нем! Откуда ему знать, как надо заботиться о других? И что можно позаботиться и о себе? Что можно просто поговорить, если что-то волнует? Если не можешь заснуть или если, в конце концов, тебе больно и страшно! Просто выговориться! И даже выреветься, если сильно припечет!       Дженсен держал мальчика на коленях, укачивал, утешал, гладил по спине рукой, приговаривал:       - Ох ты, горюшко мое… Все, успокойся, не плачь. Здесь тебя не обидят и никуда больше не отдадут, если ты сам этого не захочешь. Все, не плачь, хороший мой, успокойся…       Джей пытался положить голову Дженсену на плечо, хотя, сидя на коленях, он был гораздо выше своего альфы, и у него получалось только утыкаться куда-то за ухо, размазывая по шее Дженсена слезы и сопли. Эклз не сердился и не торопил – пусть мальчишка выплачется! Ведь ему и поплакать за последние три года было не с кем…       Наконец, Джаред начал немного затихать, уже не плакал, только шмыгал мокрым носом и вздрагивал нервно. Дженсен вздохнул:       - Джаред, мне так жаль, что с тобой произошло столько плохого! Мне тоже тяжело давить из себя почтенного альфу и строгого наставника. Осточертело уже! – Дженсен немного отстранился, заглянул омеге в глаза: – Так, давай сначала начнем! Меня зовут Дженсен Эклз, а тебя?       - Джаред. Джаред Падалеки, – шмыгал мальчик, вытирая кулачками опухшие глаза.       - Очень приятно, Джаред, – Эклз силился улыбаться: – И можно на «ты».       - Мне нельзя, – растерялся Джей.       - Почему нельзя?       - Нам запрещено. Хорошие омеги называют альф и бет на «Вы».       - А где это написано? Значит, так – никаких «нельзя»! Господин приказал, значит… Нет! Не то опять! Вот же, блядство! – выругался Дженсен. – Давай так: если ты стесняешься или боишься, то называй меня на «ты» и по имени, когда рядом нет чужих. А при посторонних можешь, как тебя научили. Так пойдет?       - Так не делают. Хороший омега…       - Тьфу ты, Джей! У меня есть один знакомый омега, который так делает! Это омега моего друга, Миши Коллинза, его зовут Мэтт Коэн.       - Он так делает?! – изумлялся мальчик.       - Делает! Точно знаю! Он даже при мне так делает – называет всех домашних по именам. Но при мне можно – я не настучу! И он ОЧЕНЬ хороший омега – все умеет, все знает, все делает по дому и вообще – слушается хозяина и хозяйку, но… он не похож на бездушного андроида, понимаешь? Ты знаешь, кто такой андроид?       - Знаю, – шмыгнул Джей, все еще сомневаясь.       - Мне не нравится Джейк Абель – мне нравится Мэтт. В смысле, по живости и открытости, и как они с Мишей друг к другу относятся, и к Вики тоже, и к детям. У него даже чувство юмора есть!.. Да-да, они дома шутят! Запросто! Ну, конечно, уважительно, без нахальства. Я вас обязательно познакомлю с Мэттом… Не бойся, я не буду оставлять тебя у Коллинзов, если не захочешь. Договорились? Просто сходим в гости! Заодно и поучишься еще чему-то – Вики Коллинз потрясающе печет пироги! И варенье варит. Эли показывала тебе, как варить варенье?       - Нет. Сказала, когда фрукты поспеют…       - Ясно. Давай потренируемся. Прости меня, Джаред, пожалуйста. Я больше не буду тебя бить и буду советоваться. Идет?       - Идет.       - Вот и хорошо, – Дженсен обнял мальчика: – Ты прощаешь меня, Джей?       - Да, гос… Да, Дженсен.       - Хорошо. Ты молодец! Теперь скажи, – Эклз уложил мальчишку на спину, накрыл ладонью пах, пальцами огладил осторожно нежные складочки: – Я же для тебя не «кто попало», правда?       Мальчик напрягся:       - Нет.       - Я тебя нравлюсь? Ну, хоть немного? – мальчик закивал энергично. Дженсен продолжал мягко: – Уже легче! То есть, ты не против вязок со мной, но сегодня тебе больно – там! Я правильно понял?       - Немножко… – всхлипнул Джей.       От сердца отлегло! Маккензи вообще сказала, что Джаред его любит. Ну, любит, может, слишком сильно сказано, но... Может, уже не настолько боится? Как же хорошо, что он все рассказал! И какой же скотина Джош, что так заездил мальчишку, да еще и беременного!       А какой скотиной был бы сам Дженсен, если бы повязал сегодня Джареда! Это же тоже практически изнасилование, когда больно! Как ни старайся осторожно, все равно сделаешь только еще больней! И…       И какой молодчинка Джаред, что признался ему! Дженсен даже улыбнулся:       - Ты молодец, Джей! В следующий раз просто скажи мне, если что-то не так, ладно?       - Ладно...       - И тогда больше пищать и бояться меня ты не будешь?       - Больше не буду…       Даже если и будет – Дженсен теперь не станет ругать мальчика. А если он и правда влюбился? Ну, так, по-подростковому, немножечко. Увлекся хозяином – тоже бывает, наверное. Но, даже если это не так, Дженсен не будет больше его сильно ругать за промашки. А если вдруг снова будет скулить – он просто прикроет ему рот нежным-нежным поцелуем…       Дженсен улыбался:       - Тогда давай сегодня спать, а то утомился я за два дня – с тобой и Маккензи иногда тяжелее, чем на работе – честное слово! Фу-х, блин! Еще пообщаемся, ладно? Завтра. Спокойной ночи, Джаред!       Дженсен обнял омегу нежно-нежно, как только мог, приблизился к заплаканной мордочке и снова поцеловал в губы. Джей растерянно, не очень умело, но охотно и с благодарностью, отвечал на поцелуй.       - Спокойной ночи, Дженсен, – ответил омега благоговейным шепотом.       - Вот так-то! Таким ты мне нравишься гораздо больше! – Дженс легонько щелкнул омежку по острому носу, вызывая у него несмелую улыбку.       И ямочки. Выключил свет. Уложил голову мальчика к себе на плечо, а руку себе же на грудь, напротив сердца, прижал ее ладонью. Не отпускал.       Кажется, Джаред еще уронил несколько слезинок. По крайней мере, что-то горячее обожгло кожу и стекло, щекоча, в подмышку. Дженсен засыпал, успокаивающе поглаживая любимого омегу по плечу…