Проклятый любить

Bring Me The Horizon feat Amy Lee – One Day The Only Butterflies Left Will Be In Your Chest As You March Towards Your Death

      — Как неловко-то, — нашлась Лорена, прервав повисшее неловкое молчание, но никто на нее внимания не обратил: Эмили смотрела на Николаса, а он на нее, — ладно, увидимся еще.       В этот раз Ник на нее все же посмотрел, проводил тяжелым взглядом, Лорена почти физически почувствовала всю тяжесть и тут же ретировалась, вильнув напоследок попой и улыбнувшись, остановившись у Эми за спиной. Дверь за ней тихо закрылась, а Эми так и продолжила молча стоять, не сводя взгляда с того, кому доверяла еще минуту назад.       — Может, скажешь что-нибудь? — усмехнувшись, поинтересовался Ник.       Ожидал услышать чего угодно, даже мысленно готовился к скандалу, который он так не любил, но она лишь тихо произнесла:       — Отвези меня домой.       В ее глазах не было слез, только губы она немного поджала, Нику показалось, что до этого они тряслись.       Вечер они покинули тихо, никого не предупредив и ни с кем не попрощавшись. Эмили уверенным шагом шла к припаркованной машине, а Ник молча шел за ней, открыл ей дверь и хотел помочь сесть, но она справилась без его помощи, сама захлопнула дверь и пристегнулась, всем своим видом давая понять, что разговаривать им не о чем.       Дорога домой проходила в тишине, которую нарушала лишь тихо льющаяся из динамиков музыка. Эмили смотрела в окно, а Ник порой поглядывал на нее и лишь сильнее сжимал руль.       Он ценил, что его девочка никогда не устраивала скандалы, воспринимала все тихо и спокойно, просто обожал в ней это качество и чувствовал, что начинал заводиться, как только она пыталась начать разговор, хоть издали похожий на выяснение отношений. Только тогда у нее не было повода, даже тогда, когда он не ночевал всю ночь дома. Но сейчас она видела, как он был с другой, как целовал ее. Она должна была сказать ему хоть что-то, но она все так же молчала, и то, что он так в ней ценил, выводило его из себя.       — Мать твою, Эми, скажи хоть что-то! — не выдержав, рявкнул он, ударив рукой по рулю.       Она вздрогнула, поджала губы и все же взглянула на него. В машине было слишком темно, чтобы разглядеть то, что было у нее в глазах, но голос звучал как-то особенно бесцветно.       — Что я должна сказать?       — Я понятия не имею. Что я козел, что ты злишься на меня, да хоть что-то, черт возьми.       — Ты это и так прекрасно знаешь без моих слов, Ник.       Он полоснул ее взглядом, но до самого дома ничего не сказал, только бесшумно выругался и сильнее сжал руль. Ее молчание, ее видимое спокойствие раздражало его, хотелось ее встряхнуть, наорать на нее, чтобы она наорала на него, а может, заплакала, била его своими кулачками в грудь и говорила, как сильно его ненавидит. Все это было бы лучше ее меланхоличного молчания. Она не обвиняла его, но он чувствовал, что начинает обвинять себя сам. Что там говорила мать про совесть? Кажется, она оказалась права. И он не знал, как можно было это исправить.       Из машины она вышла самостоятельно и, не обернувшись, поднялась в квартиру. Николас за ней не торопился, откинулся на сидение, проводив ее взглядом, и закурил, думая, что можно было ей сказать. Когда он закрыл за собой дверь квартиры, ответ он так и не нашел.       — Я переночую в гостевой спальне, — оповестила его Эми, держа на руках подросшего Зевса.       — И это все? — ухмыльнулся Ник, стягивая пиджак и развязывая галстук.       — Спокойной ночи, Николас, — она хотела направиться в спальню, но он ей не дал, прижал ее к стене, поставив руку чуть выше головы, не давая даже возможности вырваться.       — Поговори со мной.       — О чем?       — Об этом гребанном поцелуе, черт возьми!       — Думаешь, меня беспокоит только поцелуй, Ник? Ты врал мне. Ты смотрел мне в глаза и открыто врал, пользуясь тем, что я беспрекословно доверяю тебе. В ту ночь ты был с ней? — он молчал, глядя на нее сверху вниз, а она улыбнулась, только как-то болезненно грустно, — вот видишь, ты даже сейчас не можешь сказать мне правду. Отпусти меня, я устала и хочу спать.       — Как будто от правды тебе станет легче.       — Да, Ник, легче! Мне будет легче, если ты не будешь мне врать, если не будешь делать из меня дуру, если не будешь мне изменять. Ты меня не любишь?       — Не неси чушь…       — Тогда что тебя не устраивает во мне, что ты пошел к ней?       — Эми…       — Что бы там ни было, ты мог просто рассказать об этом мне, мы бы это обсудили и нашли какое-то решение, мы хотя бы попытались, но ты решил найти утешение, уткнувшись в чужую грудь. Тебе нечего сказать мне, тогда что ты хочешь услышать от меня, м? Когда придумаешь, тогда и поговорим, а теперь пусти.       Она постаралась вынырнуть под его рукой, и у нее получилось, впрочем, Ник и не пытался ее остановить, так и продолжив стоять, оперевшись на стену. Но уйти в спальню Эми не успела, остановленная его голосом.       — Что мы должны были обсудить, а, маленькая? Что, черт возьми, мы должны были обсудить, если ты мне явно дала понять, что тебе противно от того, кто я?! Как ты себе это представляешь? — на этот раз молчала она, — Маленькая, знаешь, сегодня я забил человека до смерти голыми руками, за то что он у меня украл товар на несколько миллионов. Я в ярости и охренеть как пьян. Разомнешь мне спинку?       — То есть в твоей измене виновата я?       — Я делал для тебя все, я ограждал тебя от всего, от твоего прошлого, этого города, даже от самого себя. Я выбирал, что тебе сказать, что тебе показать, что тебе стоит знать, чтобы твоя впечатлительная натура не увидела лишнего.       — Значит, все же я.       — Я не договорил, мать твою! — рявкнул он, сжав кулаки, — Я все сделал, чтобы ты каталась как сыр в масле, чтобы жила в розовом мире. И да, я облажался, потому что хотел сделать как лучше для тебя, и мне чертовски жаль.       — Жаль, что врал мне, изменил или что я в итоге узнала?       — Эмили.       — Браво, Ник. Правда, браво. Я восхищаюсь тобой. Ты, наверное, единственный человек в мире, который смог вывернуть ситуацию так, что теперь виноватой себя чувствую я. Виноватой и жестокой. Прости, что не смогла адекватно принять твой кровавый вид, будто из фильма ужасов. Прости, что не смогла адекватно принять, что ты убиваешь людей, а я пытаюсь их спасать. Прости, что не смогла отогнать мысли, что вдруг однажды мне придется спасать человека, которого покалечишь ты. Прости, что заставила мне врать в глаза, искусно врать, я никогда не видела, чтобы человек так врал, глядя в глаза. И прости, что заставила тебя искать утешение в чужих объятиях. Я ужасный человек, мне даже стало тебя жаль, как ты терпишь такую мегеру?       Когда она закончила свою речь, ей показалось, что его обычно светлые сине-зеленые глаза стали угольно черными, а лицо превратилось в каменную маску. Он сжимал кулаки, а грудная клетка тяжело вздымалась, и Эмили стало страшно. Еще никогда она не видела его таким, не человеком, даже в его взгляде было что-то звериное. Она сделала шаг назад, крепче прижав к себе щенка, который заскулил, попытавшись вырваться, но безуспешно.       Ник чувствовал, как от каждого слова Эмили начинал закипать. Он почти физически чувствовал, как горели его вены, в которых закипала кровь. Но она не замолкала, а он не мог заставить ее замолчать. Только слушал, мысленно повторяя себе, что если он сейчас сделает хоть шаг, остановиться он не сможет. Это был какой-то глупый разговор, они топтались на месте, словно играя в пинг-понг, где вина в произошедшем была пластиковым мячиком, который они перекидывали друг другу. Ник понимал, что вина была его, он правда это понимал, только почему-то искаженные слова Эмили, пропитанные сарказмом, но сказанные таким спокойным голосом, будто она правда винила в этом себя, выводили его из состояния равновесия.       Он понимал, что она была права, а он не прав. Но если бы он смог отмотать время назад, он не был уверен, что поступил бы иначе. Что поехал бы домой со сбитыми костяшками, где был бы виновен в своей жестокости. Что не поддался бы на уловки Лорены, которая будто точно знала, как вывести его так в клубе и на вечере у матери, чтобы получить свое. Что рассказал бы ей честно об измене, оказавшись виноватым в неверности. Как бы он ни поступил, он был бы виноват. Ее деланное спокойствие пробуждало ото сна его совесть, чего он хотел в последнюю очередь. От этого кровь закипала еще сильнее.       — Иди в спальню, Эмили.       Голос был словно не его, и Эми безмолвно ретировалась, прижавшись спиной к закрытой двери гостевой спальни.       — Сука!       Удар кулаком об стену смог немного вернуть Нику чувства. Встряхнул руку и отошел к окну, сделав глубокий вдох и прикрыв глаза. Наверное, стоило просто сказать извини. Сказать, что ему жаль, что это больше не повторится. Нужно было сказать что-то в этом роде, определенно, тогда бы разговор ушел в нужное русло и закончился хоть более-менее нормально. Но изменить он не мог даже это. Мог только пустить по своим венам еще больше алкоголя и вырубиться на кровати прямо в одежде, свесив руку.       Решение попытаться хоть что-то исправить не могло изменить даже жуткое похмелье. Он долго стоял, подставив ватную голову под холодную воду, умылся и наконец стянул мятую рубашку. Прохладный душ помог немного вернуть ясность ума и смыть желание сдохнуть от головной боли и намерения выпить все озеро Байкал. Или какое там было самым большим. Когда он спустился в гостиную, Эмили там не было, а часы показывали начало одиннадцатого. Какого черта он напланировал столько дел на субботу, понятия не имел, но и отменить их не мог.       После короткого стука он зашел в спальню, где Эми лежала в кровати, укутавшись одеялом и прикрыв глаза.       — Ты спишь? — она не ответила, тщательно делая вид, что спит. — Послушай, мне сейчас надо отъехать по делам, но когда я вернусь, я хочу нормально поговорить о случившемся, — она не отвечала, а он вздохнул, — просто знай, что мне очень жаль, что я сделал тебе больно, и если бы ты повернулась ко мне, я бы нормально извинился, — она не повернулась, — хорошо. Но это не отменяет тот факт, что я извиняюсь перед тобой. Я люблю тебя, и готов сделать все, чтобы твое прощение получить. И надеюсь, что ты сможешь меня простить.       Она так и не повернулась к нему, в этот раз Ник не настаивал, вышел из спальни, бесшумно прикрыв за собой дверь, и уехал по делам, только эти дела никак не хотели задерживаться у него в голове.       — У вас все в порядке? — из мыслей про Эмили его выдернул голос Френка. Николас нахмурился, взглянув на него и обведя сидящих в кабинете парней взглядом.       — Да, нормально, — кашлянул он и ровнее сел в кресле.       — Ну так что скажете? — вопросительно взглянул Френк, и Ник понял, что упустил всю суть разговора.       — Задумался. Так о чем ты?       Френк помолчал, но свою мысль повторил и в этот раз Ник его все же услышал.       Время тянулось мучительно долго, Николасу порой казалось, что стрелки часов и вовсе стояли на месте. Нет, они двигались, медленно, но все же двигались. Правда время от этого быстрее не шло. Домой к Эмили он едва ли не летел, виляя в плотном потоке машин.       Первым, что он увидел, зайдя в квартиру, был дорожный чемодан у порога.       — Какого черта?       Эмили ждала его в гостиной, словно провинившаяся школьница сидела в кресле, выпрямив спину и положив руки на сведенные плотно ноги.       — Какого черта здесь стоит этот чемодан, Эмили?       — Ник, присядь пожалуйста, — она указала на диван, — и выслушай меня.       Он усмехнулся, примерно прикидывая, о чем может быть разговор, но убеждал себя, что ошибается, и устроился на диван.       — Я много думала о произошедшем, Ник. Я была зла на тебя за измену, за ложь, но вчера мы поссорились, и я поняла, что моя вина тоже в этом есть. Не перебивай меня, пожалуйста, мне тяжело говорить это. Я долго думала обо всем, что ты вчера мне сказал. Ты прав, ты многое сделал для меня, оградил от всего, и я благодарна тебе за это. Я не знаю, как бы отреагировала, приди ты домой в тот вечер. Я бы хотела сказать, что смогла бы закрыть на это глаза и сделать вид, что ничего не произошло. Но я не хочу быть нечестной ни с тобой, ни сама с собой. Я бы не смогла, а ты никогда не сможешь бросить то, чем ты занимаешься. Я бы очень хотела, чтобы ты прекратил, но не могу просить тебя об этом. Да ты бы меня не послушал.       — Слишком много «бы», маленькая.       — Я знаю. Мы в тупике, мы всегда там были, просто я не хотела признаваться в этом самой себе. Мы ходим по кругу, Ник, по кругу из притворства, делая вид, что у нас все хорошо. Нет, у нас все хорошо, но это ведь притворство. Я делаю вид, что не знаю, чем ты занимаешься, ты делаешь вид, что все хорошо. Это выдуманный мир, мы не можем жить в нем. Мы продолжим ходить по кругу и врать себе, что все прекрасно. Но как долго мы сможем это делать? Когда тебе надоест выстраивать вокруг меня хрустальный замок? Что ты будешь делать, когда в следующий раз кого-то убьешь? Куда ты пойдешь? К кому? Снова будешь мне врать? Только я не смогу тебе верить. Я буду думать, что, а может, именно сейчас ты мне врешь? А может, именно сейчас ты с ней? А о чем ты еще мне врал? Я даже не хочу думать, какие еще твои слова оказались ложью. Я сойду с ума, превращусь в параноика, а потом сведу с ума тебя. И наша любовь превратится в ненависть, а наше маленькое счастье в вечные склоки. Это неизбежно, мы летим в эту пропасть и иного пути у нас нет. Я не могу попросить тебя завязать с криминалом, ты не можешь попросить меня с этим смириться.       — К чему ты ведешь? — удивительно, но его голос прозвучал спокойно.       — Я никогда не пожалею, что согласилась полететь с тобой, ты подарил мне счастье, ты научил меня любить. Мы были счастливы в нашем хрустальном замке, но по его стенам пошла трещина.       — Ты не в гребаном литературном кружке, Эмили.       — Я люблю тебя, Ник, я не хочу тебя ненавидеть. Поэтому именно сейчас, пока мы оба не оказались под завалами, я прошу тебя меня отпустить.       — Куда?       — В Чикаго, Ник. Ты обещал отпустить меня, если я захочу уйти. Или ты мне врал и в этом?       В этот раз он молчал долго, только смотрел на нее, она поджала губы, боясь увидеть снова его черные глаза. Они не почернели.       — Значит, хочешь бросить все при первой неприятности? Я думал, ты сильнее.       — Быть сильной — это вовремя уйти, пока все не полетело к чертям.       — Ты обещала полететь туда со мной.       — Вот именно, Ник, с тобой, а не против тебя.       — То есть ты уже за нас двоих решила, что все без шансов?       — Ты и сам знаешь, что я права.       — Нет, не знаю.       — Так ты отпустишь меня?       — Я ведь обещал.       — Позаботься о Зевсе, хорошо?       — Не заберешь его с собой?       — Чтобы он каждый день напоминал мне о тебе?       Он был спокоен, когда она уходила. Полнейший штиль, ни малейшего ветерочка. Всепоглощающее спокойствие, будто не он в последний раз видел свою маленькую панацею. Накрыло его, когда за ней захлопнулась дверь. Сначала ему показалось, что его лишили части его. Тупая боль в груди, странное чувство, как будто болело сердце. Да нет, вроде сердце работало без перебоев, он поднялся, оглядев гостиную. Фотографии, статуэтки и эта чертова розовая подушечка на диване. Штиль в одно мгновение превратился в бурю, страшную бурю, сносящую все на своем пути. Ник ломал всю мебель, с грохотом перевернул зеркальные полки, вдребезги разбивая то, что с такой любовью покупала та, которая бросила его. Когда он устало опустился на пол, прислонившись спиной к стене, гостиная скорее напоминала руины.       Нужно было вернуть ее, запереть за тысячью замками, чтобы она была с ним. Она со временем поймет, что ошибалась, и простит его.       Нет, он обещал ее отпустить, нужно благородно держать слово. И если она почувствовала себя несчастной, пусть уходит. Хоть это слово он должен сдержать. Так было правильно. А поступать правильно нужно было когда-то начинать. Так почему не сейчас.       — Пойдем, мелкий, отвезу тебя в гости, — он подхватил испуганного щенка на руки и покинул руины собственной квартиры.       Миссис Стил, его горничная, удивленно взглянула на Ника, когда в начале двенадцатого ночи он оказался на ее пороге с щенком.       — Посидите с ним ночь? Он не нагадит в тапки, обещаю. Мне надо отъехать по делам.       — А Эмили?       — Эмили больше нет.       Он понимал, что принял глупое решение. Понимал и продолжал звонить в дверь, пока на пороге не показалась Лорена в коротком шелковом халатике.       — А…       — Утренний кофе, — ухмыльнулся и не дал продолжить, требовательно накрыв ее губы своими.       Она не сопротивлялась, только ловко ногой захлопнула за ним дверь.