Договор

— Хэй, ты давно ждёшь? — Стайлз привычно шумно вваливается в машину, черезчур усердно хлопнув дверью. — Нет, но если бы через минуту тебя тут не было, я бы уехал, — никого из стаи рядом нет, и Джексон сосредоточен на своём дыхании так же, как на ключе зажигания, поэтому уличить его во лжи просто некому. Но по насмешливому фырканью кажется, что Стайлзу для этого даже волчьё чутьё не нужно. Чёрт. Он выруливает со школьной парковки, стараясь не смотреть на пассажирское сиденье, где Стайлз подтягивается, оголяя часть пресса. Если это станет его концом и он всё-таки разобьётся, то он хотел бы, чтобы в его смерти винили Дерека. Именно он контролирует тренировки Стайлза, руководствуясь тем, что стая не всегда способна его защитить, и ему стоило бы подтянуть физическую форму. Нет, это чистой воды заговор, чтобы Джексона схватил сердечный приступ прямо за рулём. Он сжимает руль сильнее и с усилием отводит взгляд, концентрируясь на серебряном минивэне впереди. Да, это куда интереснее бледной кожи, усеянной родинками, и главное — безопаснее для всех. Он цепляется за наклейку на заднем стекле, где сказано: «Если ты можешь это прочесть, то я не удивлён, большинство людей умеет читать». Вау. Джексон искренне не понимал, почему людям нравилось выставлять себя идиотами перед незнакомцами на дороге. Особенно на светофоре или в пробке, когда от чужих взглядов не спрятаться. Он знал, как выглядят он и его «Порше». Бе-зу-пре-чно. Поэтому в моменты длительного ожидания он с полным удовлетворением мог откинуть голову, наконец-то отпустить несчастный руль и лениво, осуждающе скользить взглядом по машинам и их владельцам в соседних рядах. Но сейчас, когда в середине дня дорога была почти пустая, он сосредоточился на болтовне Стайлза. Его голос приятно растекался по салону, давая возможность наконец расслабиться. Просидев два часа в оглушающей тишине машины, один на один со своими мыслями, он был невыносимо счастлив отдать всё своё внимание Стайлзу и сбежать от собственной головы. Смысл сказанного проходил мимо, но тон и привычная хаотичная манера вести рассказ заставляли Джексона за рулём улыбаться. Если бы волки умели урчать, он бы точно не сдержался сейчас. После стрессового дня он просто хотел ещё немного побыть в компании Стайлза. Это почти единственное место, где он чувствовал себя там, где и должен быть — дома. — Хэээй, ты вообще слушаешь меня? — внезапно ладонь появилась у него перед лицом, хаотично махая. Стайлз недовольно нахмурился. — Да-да, я всегда тебя слушаю, — отмахнулся Джексон. — Агааа, ну да, — он прищурился и поджал губы. — Я просто устал, — сдался Джексон. — Ага, я так и знал, что ты не слушал, — в плечо Джексона агрессивно ткнулся палец. Будь он человеком, там, наверное, осталась бы отметина, если бы… — У тебя всего четыре занятия сегодня было, — Стайлз выудил телефон и ткнул пальцем в экран с расписанием. — Это что, моё расписание? — нахмурился Джексон. — А, ну да. — Что? Зачем тебе оно? — Ну знаешь, удобно, чтобы найти тебя в случае чего. Или чтобы наши ланчи совпадали — так можно найти намного больше свободного времени, — его голос звучал немного возбуждено, будто он пытался донести до Джексона, чему равно два плюс два. Может, ему и стоило бы отнестись скептически, но в груди засело тепло от того, что Стайлз знает его расписание, чтобы проводить больше времени вместе. Может, это действительно нечто большее, чем… — А, ну вот и расписание Скотта тоже, — ожидаемо. Это было настолько ожидаемо. Скотт, даже не присутствуя лично, не мог оставить Джексону всего Стайлза. Хоть на немного, хоть чуть-чуть. — Но в последнее время я что-то почти не могу найти время, чтобы выхватить вас обоих. Хм, — он увеличил расписание на экране, открывая другие вкладки и ища совпадения. Ну он и не найдёт. Ещё несколько недель назад Джексон был в администрации школы и поменял предметы и количество кредитов — практически противоположно расписанию Скотта, не без влияния родителей. Середина года — его бы даже не стали слушать. Но так он тревожился 60% времени вместо 90%, так что не назвал бы это пустой тратой ресурсов. — Сталкер, — усмехнулся Джексон, съезжая с шоссе на дорогу к дому Хэйла. — Что? Я не… — возмутился Стайлз, но в тот же миг сдулся, скрестив руки на груди. — Та ладно тебе, не дуйся, — протянул Джексон, и в ответ получил только обиженную гримасу. Он просто не мог устоять перед ним, особенно когда тот выглядел таким нахохлившимся, как воробей под дождём. Внутри всё болезненно сжималось от того, каким мягким и потрясающим он был в такие моменты. Взгляд сам упал на надутые губы, вздёрнутый нос и длинные ресницы, обрамляющие карие глаза. Джексон задержал дыхание и, прежде чем успел передумать, протянул руку. Волосы оказались чуть жёстче, чем он ожидал, но теперь, когда они немного отрасли, он мог перебирать пряди, представляя, как оттянул бы их назад, открывая себе больший доступ к шее… оставить метку. Стайлз прикрыл глаза и подался навстречу прикосновению, и Джексон понял: это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Впереди уже маячил дом стаи, и он, в последний раз проведя кончиками пальцев по его волосам, шутливо потрепал и мягко оттолкнул. Горько вздохнув про себя, он бросил: — Не засыпай. Мы уже приехали. Стайлз резко распахнул глаза, оглядываясь по сторонам и подтягиваясь в кресле. Джексон припарковался и, выйдя из машины, сразу заметил привычную грациозность Стайлза. Точнее, её полное отсутствие: тот вываливался из салона, балансируя на грани катастрофы, пытаясь не уронить охапку учебников. Рюкзак, зацепившийся лямкой за штаны, предательски волочился за ним следом. Не усмехнуться Джексон просто не мог. Ему, наверное, никогда не надоест смотреть на Стайлза. Для кого-то это выглядело бы нелепо и смешно. Для него же — как смотреть на бесконечное видео с котятами. С той разницей, что Стайлз был в сто раз умилительнее. — М-дааа, может, поэтому у меня никого и нет, — простонал Стайлз, наконец освобождая рюкзак и направляясь к дому. Пффф. Может, кто-то бы и был, если бы ты не был таким слепым! Кто-то стоящий прямо рядом с тобой, — хотелось пробурчать Джексону. Но в доме стаи нужно быть осторожным даже с шёпотом. Поэтому он стиснул зубы и проглотил комментарий, от которого на языке остался горький привкус. Идя по дорожке к дому, Джексон заметил, что на участке уже стояло несколько машин. Конечно же, Камаро Дерека. И Джексон никогда в жизни не признает, что эта тачка идеально вписывается в имидж Альфы. Нет. Ни-за-что. И плевать, что он его Альфа! Рядом припарковалась Лидия, а в самом дальнем месте стоял мотоцикл Скотта. Ну да, конечно, он уже тут! Жаль, что оборотни не болеют. Джексон бы отдал всё, лишь бы не видеть Скотта на сегодняшней тренировке. Не после того, что было за обедом. Да, он имел полное право злиться. Но не при всей стае. Конечно, они не слепые и уж точно не глухие — когда дело касается сердцебиений и правды, они тут как тут. Они знают, в чём дело. И он знает, что они знают. Но до этого момента все дружно делали вид, что ничего не замечают. Теперь же Джексон сам вынес всё на общее обозрение. Вынес себя. Свои чувства. До этого стая вообще не была в курсе, что они у него есть. Весь окружающий мир думает, что его личность сводится к «Я» и «Моё». И, в принципе, это не так уж и плохо. Как минимум, никто не считал его жалким или слабым. Не за что ухватиться. Он же ничего не чувствует — значит, и больно ему быть не может. А без крови нет смысла и ранить. Может, изначально это было неосознанно, но по мере того как он выстраивал стену, понял: плюсов гораздо больше, чем минусов. Холодный фасад и одиночество были мелким сопутствующим ущербом. С которым он был готов мириться. На который в итоге пошёл осознанно. Но стая точно не вписывалась в его планы. В Лондоне он спокойно справлялся сам. Да, Альфа, обративший его, пытался уговорить присоединиться, но Джексон не видел в этом смысла. Сближаться с кем-либо он был не намерен. Он знал, что люди хотели его — в любом плане: как друга, как парня, партнёра по лабораторке, на одну ночь, репетитора или для фоток «на зло бывшему». Поводов у людей всегда было много. Но всё это было мимо. В Бэйкон Хиллс должно было быть так же. Он должен был прийти, покорить сердца всех и занять своё почётное место на вершине пищевой цепи. Без чувств. Без привязанностей. Как бы он ни хотел устоять, Стайлз снова оказался в его жизни — и притащил за собой Скотта и всю эту стаю. Если первым двум он сопротивляться долго не мог, то стае — мог и будет. Они ему никто. Просто кучка таких же детей с травмами. Дерек может сколько угодно вещать свои лекции о бывшей стае. Но его стая была его буквальной семьёй — людьми, которые знали его с самого рождения, были рядом, когда он впервые потерял контроль или совершил своё первое убийство, и приняли его даже после этого. Ситуация Джексона тут просто не к месту. Эти бесконечные разговоры делали только хуже. Вскрывали старые, зажившие раны, заставляя его молча истекать кровью — а потом возвращаться в пустой дом, где никому нет до него дела. Поэтому Дерек может идти далеко и надолго. Хотя, скорее всего, сестра уже и так донесла о ситуации в школе. Так что оставалось лишь одно — попытаться тихо смыться после тренировки. Он тяжело вздохнул, надеясь, что обойдётся без расспросов со стороны друга, и потянул за ручку двери. В доме Хейлов двери, в принципе, не закрывались — обычные люди к ним не совались, да и от охотников замки бы не спасли. Они прошли через гостиную, попутно стягивая рюкзаки и верхнюю одежду и бросая их на диван, и, не задерживаясь, прошли через кухню к дверям, ведущим на веранду и задний двор. Ещё на пороге Джексон услышал удары и тяжёлое дыхание — так что спарринг Скотта и Дерека его не удивил. Тренировка должна была начаться через пять минут, а он и тут уже отличился. Любимчик, ебанный. Везде. В школе, на подработке, в стае — и, что хуже всего, у Стайлза. Наверное, Джексона ещё бы устроила эта иллюзия мира, которая шла к их пакту. Он действительно имел в виду то, что сказал тогда. Он не хотел терять. Он просто не мог. Но, видно, он значил куда меньше для того, кого сам же подпустил к себе. Боже. Как глупо. Если бы можно было раздвоиться и врезать самому себе за слабость к человеческому общению, он бы так и сделал. Но сейчас его единственным желанием было, чтобы Скотт наконец пропустил один из ударов Дерека. Как назло — этого не происходило. Парень был максимально сосредоточен: каждый удар выверен и обдуман, некоторые блокировались ещё до того, как соперник успевал их нанести. Джексон позволил себе облокотиться на перила веранды и понаблюдать. А вот и первая кровь. Дерек не успел увернуться, и когти Скотта разорвали кожу на плече. Порез затянулся в считанные секунды, и Альфа бросился на него с новой силой. За кого болел Джексон? Ни за кого. Его единственная цель — чтобы Скотту было больно. Даже если сейчас он выйдет невредимым, позже на тренировке Джексон позаботится, чтобы тот ушёл хотя бы с парочкой сломанных рёбер. В паре метров от него на диванчиках устроились Лидия, Кора и успевший подсесть Стайлз. Парень оживлённо комментировал происходящее, имитируя удары, на что Кора лишь фыркала, время от времени поправляя его. Их отношения выглядели специфично: Кора — маленькая женская версия Дерека, вечно хмурая, с серьёзным выражением лица и готовая вырвать глотку любому, кто посмотрит на неё косо. Но у Стайлза явно отсутствовал инстинкт самосохранения. Нет, не «явно» — точно. Несчётное количество вылазок, где он добровольно становился приманкой, было тому подтверждением. Поэтому угрозы Коры он никогда не воспринимал всерьёз, продолжая отбиваться сарказмом. Видимо, именно это в итоге её и обезоружило, позволив иногда забалтывать её — прямо как сейчас. Не ревновать его к Коре оказалось проще, чем Джексон думал. Просто она не являлась конкуренцией и не вызывала тех разъедающих кости чувств. Стайлз не смотрел на неё с особой теплотой в глазах, не садился слишком близко, не пытался прикоснуться. Любители тропа «от врагов к возлюбленным» могли бы, конечно, поспорить, но в таком случае Джексону стоило бы начать переживать и насчёт Дерека. А это уже стало бы признаком нового нервного срыва, который он точно не переживёт. Послышался резкий хруст костей, за ним — всхлип боли. Джексона передёрнуло от мерзкого звука, но любопытство пересилило, и он обернулся. Скотт стоял на коленях с рукой, вывернутой под невозможным углом. Ладно, хруст объясняется. Дерек, взъерошенный, с горящими глазами, заломил его руку ещё сильнее, вытягивая из него новый стон боли. Джексон вздрогнул от звука, но взгляд всё равно зацепился за напряжённую грудь Скотта, которая тяжело вздымалась от каждого приступа боли. Мышцы дёргались под кожей, капли пота скатывались вниз и исчезали в поясе джинсов. Откинутая назад голова открывала шею — и обычно такой вид вызывал бы у Джексона лишь презрение. Жалкий, слабый, поставил себя в позу покорности, которая для любого волка означала поражение. Но он знал лучше. Скотт не был слабым. И именно в этом была проблема. Вид сильного волка на коленях вызывал в Джексоне трепет и дикое желание — схватить за волосы, оттянуть голову ещё сильнее, заставить кричать громче. Открыться, отдать себя полностью. Признать, что он — не просто очередной волк в стае. Он почти чувствовал на языке вкус соли и металла — пот и кровь, стекающие по шее Скотта. Дерек сделал шаг назад, отпуская его. И вместе с этим попустило и Джексона. Сердце гулко забилось в груди, напоминая, что при стае стоит держать себя в руках. А жар, разливающийся по телу, ясно давал понять: он сошёл с ума. Упал в пропасть, из которой уже не выбраться. И хуже всего было то, что он даже не знал, кого винить. В надежде забыть эту сцену, стереть из памяти чужую кожу и вкус соли на языке, Джексон уткнулся в телефон, бездумно пролистывая ленту соцсетей. Ничего не цепляло — буквы и картинки мелькали, сливаясь в кашу, но это хотя бы давало видимость отвлечения. Хлопнула дверь, и на террасе стало куда больше людей, чем ему хотелось бы. Честно говоря, он вообще не хотел сюда ехать. Вся стая видела его дневную «недо-схватку» — не проиграл, но и не выиграл. И позволил им увидеть больше, чем собирался. Теперь точно будут шептаться за его спиной. Кто бы что ни говорил, но большего сборища сплетников, чем эта стая, ещё поискать. Стоит только вспомнить, как они терзали друг друга, пытаясь угадать причины его расставания с Лидией. Тогда ещё можно было усмехаться, слушая их версии. Но не сейчас. Не тогда, когда на кону его собственные чувства. Он не хотел видеть, как их рвут на куски и пересказывают друг другу ради забавы. — Вы уже как пять минут должны были разминаться. Спускайтесь, — голос Дерека прозвучал строго и властно, мгновенно привлекая внимание всех. — Мы тооолько пришли, — простонала Эрика, лениво указывая на Бойда и Айзека, которые даже не думали шевелиться. — Ничего не знаю. Все сюда. Я повторяться больше не буду, — отрезал Дерек. — Ну вот, — театрально скривившись, Эрика всё же поднялась на ноги, будто неся величайшую жертву. — Как ты вообще умудрился опоздать? Ты же, блин, буквально живёшь здесь! — выкрикнул Стайлз, размахивая руками в сторону Айзека. — Что я могу сказать… один из моих многочисленных талантов, — пожал плечами тот и неторопливо потянул шею, направляясь вниз по ступенькам. Что ж… выбора особо не было, и Джексон, поровнявшись со Стайлзом, спустился вниз на участок. Задний двор был разделён на две зоны: первая — зона отдыха с бассейном и пространством вокруг него, достаточным для всей стаи, чтобы жарким днём или поздним вечером собираться за костром с стейками. Джексон должен был отдать должное Дереку: он хорошо потрудился, обустроив семейный дом уютным для всей стаи. Раньше старый лофт Дерека больше подходил под образ волка-одиночки, теперь же он был большим властным альфой, у которого была стая — точнее, кучка подростков со своими драмами. И, того не желая, Дерек стал их… мамочкой. Джексон мог ему только посочувствовать. Вторая часть заднего двора представляла собой мини-спортивное поле, соединённое с лесом, окружающим дом, что давало больше свободы для тренировок. При хорошей погоде, а в Калифорнии их 329 дней в году, они занимались на улице, а если не везло — подвал дома был оборудован как тренажёрный зал с матами и тренажёрами. Места было меньше, но для отработки техник хватало. Начало тренировки всегда состояло из нескольких кругов вокруг дома: для волков — на скорость, для людей — на выносливость. Не теряя времени и желая поскорее забыть этот день, Джексон потянулся и, бросив взгляд на разминающихся ребят, сорвался с места, сразу же ускоряясь. В конце первого круга он почувствовал движения за спиной и, не желая наблюдать чужую спину, прибавил скорость. На пятом круге, не сбавляя темп, мышцы начали скручивать от усталости, но остановиться означало встретиться глазами с этим… и тогда он не мог гарантировать, что не сорвётся. Поэтому нельзя было останавливаться, медлить — нужно было двигаться дальше, несмотря на отчетливо слышимое дыхание позади, эти движения он бы узнал даже ночью. — Достаточно, — голос Дерека прозвучал как выстрел, освобождая его от страданий, позволяя остановиться там, где он начал, и сжать ладонями подрагивающие бедра. Мда уж. Сегодня явно не его день. Одна надежда — что боль от тренировки опустошит и смоет все мысли окончательно. — Сегодня работаем в парах, — хлопок в ладони, и запыхавшаяся стая оживляется, собираясь вокруг альфы. Их не то чтобы много, но Джексону кажется, что если кто-то сделает ещё один шаг в его сторону, то его просто раздавят. Инстинктивный, спасительный шаг назад — от Альфы, от стаи — единственное, что остаётся. Спина Стайлза, как назло, маячит прямо перед ним, и, несмотря на все усилия, он не может заставить себя смотреть куда-то ещё. Неудачные попытки сосредоточиться на развязанных кроссовках Бойда или рукавах куртки Эллисон быстро проваливаются. Его взгляд всё равно возвращается к Стайлзу, привалившемуся к Скотту. Лицо скрыто в чужом плече, пока тот переводит дыхание. От Джексона не ускользает, как Скотт мягко потрепал Стайлза по голове, задержав ладонь чуть дольше, чем следовало. Это простое движение заставляет всё внутри Джексона болезненно сжаться, напоминая, что получить желаемое он не сможет. Иронично. Впервые в жизни он действительно чего-то — кого-то — захотел искренне, без выгоды, без расчёта, просто потому что это дорого ему. И именно это будет отнято. Тем, кому он доверял. Он сжимает челюсть и резко отворачивается, заставляя себя слушать указания Альфы. — Сегодня работаем в парах. Люди и волки. Стайлз драматично выдохнул, складываясь пополам, будто эта информация попала ему прямо в сердце, как лани на охоте, и пришибла на месте. По двору прокатились смешки, но Дерек, привыкший к гиперактивному драматизму, даже не удостоил «почившего» взглядом. — Цель людей — не дать себя поймать, отрабатываем ловкость. Цель волков — не заиграться и вовремя остановиться, работаем с контролем. В принципе, как и всегда, — добавил он тоном многодетного отца, устало обводя их взглядом. — Если всё ясно, переходим к парам. Он снова окинул их взглядом, явно прикидывая лучшие комбинации. Конечно, Джексон в глубине души надеялся, что, может, Дерек сжалится над ним и этот вечер не окажется таким болезненным, как он ожидал. Но, зная их невероятно проницательного Альфу, вполне вероятно, что тот поставит его в пару со Скоттом. И чем бы это закончилось — убийством, самоубийством или… Нет. Даже думать об этом не стоит. — Эллисон — Джексон. Лидия — Скотт. Стайлз — Айзек. Остальные со мной. Потом поменяемся. Вопросы? Джексон выдохнул с облегчением. Всё же бывшая человека, который его предал, — лучше, чем сам этот человек. Может, сегодня обойдётся без катастроф. — Ты это серьёзно?! — вскрикнул Стайлз. — Вопрос о вопросах был символическим, Стайлз. — Но он же в два раза меня шире! — возмутился тот, обводя рукой Айзека, будто очевидность ситуации говорила сама за себя. — Он может переломать меня в два счёта! А у людей, если что, кости не срастаются так быстро! — Если не поймает, то и ломать нечего, — спокойно ответил Альфа, выглядя так, будто объяснял что-то настолько простое, что даже ребёнок понял бы с первого раза. — Не вижу проблемы. Разбились по парам. Он хлопнул в ладоши, завершая односторонний спор, и развернулся, уводя за собой часть волков. Солнце медленно скрывается за кронами елей, просачиваясь сквозь ветви и падая на поляну неровными тенями. Воздух еще теплый, но от бега и скопившегося раздражения кожа покрылась испариной, дышать среди стаи становится душно. Джексон срывает с себя толстовку команды по лакроссу и бросает её к остальным вещам. Взгляд цепляется за Эллисон — она уже стоит напротив, будто готовая не к тренировке, а к войне мирового масштаба. Ветровка повязана на талии, волосы собраны в тугой, идеально зализанный хвост, а глаза — цепкие, сосредоточенные, будто она уже мысленно уложила его на лопатки. Он машинально бросает взгляд в сторону мелькающей красной худи — и тут же заставляет себя отвернуться. Стряхнув с ладоней напряжение, принимает стойку. — Готов? — уточняет Эллисон, на всякий случай поправляя и без того тугой хвост, словно к штурму. — Всегда, — ухмылка получается привычная, дерзкая, но вымученная. Ироничная маска, за которой он прячет раздражение, усталость и… нежелание быть здесь. Тянуть бессмысленно, и, желая поскорее с этим покончить, он делает резкий выпад в её сторону, нападая. Эллисон, хоть и человек, ведёт себя как истинная юная охотница. Она никогда не будет чьей-то жертвой — и она это знает. Это знание молнией скользит в её движениях. Быстрая, ловкая, даже чересчур для человека, она уклоняется, будто ей это ничего не стоит, и ускользает от Джексона, как вода сквозь пальцы. Она — абсолютная противоположность ему.  Он рискует бросить взгляд в сторону, где мелькает Стайлз — громкий, неуклюжий, постоянно спотыкающийся, но каким-то чудом успевающий избегать захвата Айзека. Джексон ловит себя на том, что почти двинулся к нему — чистый рефлекс, непрошеный, глупый. — Джексон! — резкий окрик Эллисон режет воздух, и он успевает только отшатнуться, уходя от её колена, летящего прямо в лицо. От охотницы он меньшего и не ожидал — она решила занять свою привычную позицию, даже без колчана со стрелами за спиной. Он отшатывается, снова принимая стойку. — Соберись, — бросает она сквозь зубы. Какого чёрта. Собраться? Ну ладно. Он рычит, чувствуя, как клыки прорезают дёсны, и, не желая обдумывать дважды, кидается в атаку. Ведомый инстинктом — выиграть, подавить, доказать — он хватает её, прижимая к земле, сжимая и рыча ей на ухо. Иронично: в спешной попытке показать, что всё под контролем, он теряет этот контроль быстрее, чем ожидал. Но мгновение — и всё рушится. Жгучая боль в запястье — как будто кожа вспыхнула изнутри. Вербена. Он шипит, инстинктивно отдёргивая руку, и этого хватает, чтобы Эллисон перехватила инициативу. В одно движение она оказывается сверху, удерживая его плечами к земле. Она хмурится. Не злится — разочарована. Хуже, чем злость. — Ты забыл, какая у тебя задача? — она встаёт, смахивая пот со лба. — Это не бой насмерть, Джексон. Он фыркает, отводя взгляд. Не хочет даже заводить этот бессмысленный диалог. Не хочет слышать, не хочет думать. Если бы это действительно был бой — он бы не сопротивлялся. Просто позволил бы её стрелам войти в грудь. Может, тогда всё это — боль, ревность, усталость — наконец-то закончилось бы. Он позволяет себе прикрыть глаза на считанные секунды, пока Эллисон отошла за водой. Но ощущение чужого тяжёлого взгляда заставляет его с силой оторваться от земли, вцепившись пальцами в траву и принимая сидячее положение. Дерек. Он стоит рядом с Лидией и Скоттом, но взгляд направлен дальше — прямо на него. Джексон знает, что теперь ему стоит собрать все свои жалостливые травмы в кучу, сложить их в тёмную коробку и оставить до лучших времён, если он хочет избежать очередной лекции о том, почему «взаимоотношения внутри стаи — это важно». К возвращению девушки он уже на ногах, нетерпеливо перекатывается с пятки на носок, будто пытается выплеснуть напряжение через движение. Эллисон, заметив перемену настроения, ухмыляется, подзывая его жестом — мол, иди, продолжим. И он делает шаг вперёд. Теперь он двигается машинально, подстраиваясь под чужие движения напротив. Мысли не успевают за телом, и он позволяет себе их отпустить, концентрируясь только на дыхании и на когтях, что грозят прорваться наружу. Соперница оступается, и он в одно мгновение от того, чтобы взять её в захват — когда слышит глухой звук падения, а за ним — протяжный крик. Этот крик мелькал в его кошмарах — там, где он не успевает, не достаточно быстр, где снова теряет его. Мгновение — и Джексон срывается с места. Он оказывается возле источника шума раньше, чем осознаёт, что вообще двинулся. Стайлз развалился на траве, держась за правое плечо, лицо перекошено от боли. Скотт уже рядом, обеспокоенно осматривает друга. — Ты в порядке? — говорят они в унисон, и Джексон сжимает губы, надеясь проглотить язык. Чёрт. Наверное, не время для ревности. — Я думаю, что… — Стайлз пытается встать, опираясь на ушибленную руку, но тут же валится обратно, всхлипывая от боли. Джексон дёргается, но Скотт оказывается быстрее, ближе, подхватывает его, не давая ушибить что-то ещё. Дрожь проходит по телу — то ли от тревоги за Стайлза, то ли от этой мерзкой, преследующей по пятам ревности. Но легче списать всё на злость. На того, кто заставил его ревновать в первую очередь. — Ты, — резкий разворот на сто восемьдесят, и он уже перед Айзеком. — Какого чёрта?! — руки сжимаются в кулаки, и если отпустить, то он точно схватит парня за ворот футболки. Стая замечает шум, медленно собираясь вокруг. Джексон не хочет устраивать клоунаду, но сердце колотится от одного болезненного вида Стайлза — и он просто не может отступить. — Я… я… — Айзек делает инстинктивный шаг назад, поднимая руки в примирительном жесте. — Мне очень жаль. — Тебе жаль?! — шаг вперёд. — Ему, блядь, больно! — ещё шаг. — Мы не знаем, вдруг это вывих или перелом! Как ты… — жар от чужого тела напротив только усиливает раздражение. Ему душно, но отступить он не может, даже когда его окрикивают. — Он зацепил его случайно, — голос Скотта звучит спокойно, чересчур спокойно. Так спокойно, что Джексон готов позавидовать. Он меняет цель, забывая об Айзеке, который облегчённо выдыхает за его спиной. Скотт поддерживает уже поднявшегося на ноги Стайлза, и тот открывает рот — конечно же, чтобы заступиться за своего друга. Ну уж нет. — Ах, случайно, — кривая улыбка и нервный смешок сопровождают его с каждым шагом. — Он человек, если ты не забыл. Ну, или тебе наплевать. Может, не стоило. Но выражение лица Скотта того стоило — его перекосило, будто Джексон лично дал ему под дых. Рука, которой он придерживает Стайлза, сжимается, и это не ускользает от помешанного сознания Джексона. — Мне? Я всегда был и буду рядом с ним. А что насчёт тебя? Думаешь, тебе тут место? Ты просто не… «Думаешь, тебе тут место?» — отбивается набатом в голове, когда он срывается с места, намереваясь превратить эти слова в кровавое месиво. Он уже чувствует вкус ярости на языке, когда врезается в твёрдую поверхность. — Хватит, — властный голос и сияющий взгляд оседают где-то в глубине души, заставляя прийти в себя, оставляя после себя глухое чувство тревоги. Дерек стоит стеной между ними. Хмурый, собранный. Он оглядывает участников конфликта и, убедившись, что кровопролития не будет, делает шаг к стае. — На сегодня закончим. Все, кто хочет, могут остаться. Остальные — по домам. — Хлопок, и все оживляются. Двор постепенно пустеет, а Джексон чувствует себя стоящим посреди высокоскоростного трафика — и готовым быть сбитым в любой момент. Если бы всё было так просто. Прежде чем он успевает сорваться и поскорее забыть эту недотренировку, чужая ладонь опускается ему на плечо. Дерек. Чёрт. Это было ожидаемо, но он всё равно надеялся, что его обойдёт стороной. Чёртов Альфа со своими чёртовыми правильными приоритетами. Он обходит Джексона и кивает в сторону дома. Тот тяжело вздыхает и следует за ним. Они поднимаются на второй этаж, и он благодарен хотя бы за то, что всё это останется между ними — что его не отчитали, как нашкодившего мальчишку, на глазах у всей стаи. Джексон знал: это останется между ними. И, возможно, только это удержало его от бегства, пока Дерек не смотрит. На втором этаже они направляются в конец коридора, минуя спальни Коры и самого Дерека — прямо в кабинет. Выше находится третий этаж со спальнями стаи — Айзека и Эрики, и несколькими гостевыми комнатами. Джексон, как и остальные, периодически оставался там на ночь — после особенно утомительных заданий или тренировок. Но только если Стайлз или Скотт были рядом. Ему нравилось делить с ними постель — засыпать под их ровное дыхание, просыпаться, уткнувшись в тёплый бок. Самые приятные воспоминания были о ночах, когда он зажат между ними, окружённый теплом и запахом своей стаи: корица с кофе — Стайлз, ваниль с бергамотом — Скотт. Такие ночи всегда были самыми лёгкими. И самыми болезненными после. Потому что, просыпаясь наполненным теплом и спокойствием, остаток дня он проводил в одиночестве, напоминая себе: хорошее длится недолго, и уж точно не для него. Каждый раз он вытаскивал из себя окровавленные осколки, позволяя им вонзаться снова и снова. Иногда ему казалось, что эти крупицы заботы действительно того стоили. Будто где-то глубоко внутри он всё ещё верил, что может получить больше. Дверь тихо захлопнулась за его спиной, и он остаётся стоять там, будто каждое движение даст Дереку повод начать этот разговор.  Лучшая защита — нападение. Хоть это и против всего, чему их учит Дерек. Ему плевать. Он хочет закончить это быстро. Если повезёт — выведет Альфу из себя, и тот просто выставит его вон. Идеальный план. Очень по-взрослому. — Я так понимаю, тебе сестра уже всё донесла, — он прячет руки в карманы чёрных джинсов и выплёвывает это максимально небрежно. Будто этот день не вымотал его до предела. Будто внутри не клокочет от тошнотворной смеси злости и стыда. Будто он не выворачивает себя наизнанку, делая вид, что ему всё равно. Будто не стоит сейчас на грани, готовый развалиться на куски прямо перед своим Альфой. Будто действительно не чувствует ничего. Дерек стоит напротив массивного дубового стола — одного из тех, что будто созданы для отцов, которые измеряют власть размером мебели. Джексон знал — у его отца стоял такой же монстр. И он был в том кабинете один раз. В лет 10. В Первый и последний раз. — Нет, Джексон, — голос Дерека спокоен, руки скрещены на груди. — Кора мне ничего не доносила. Он выдыхает и добавляет, устало, почти по-отцовски: — Думаешь, мне и без этого непонятно, что происходит? — Ничего не происходит, — мгновенный ответ. Короткий, острый, как лезвие. Если пресечь разговор сейчас — может, не придётся вытаскивать наружу то, что гниёт внутри. Дерек не удивляется. Не злится. Он просто смотрит — спокойно, внимательно, как будто заранее знал, что услышит. Сцена почти привычная: подросток, спрятавшийся за сарказмом и холодом, и Альфа, которому приходится быть отцом, наставником и психотерапевтом в одном лице. Джексон не сомневался — быть папочкой для девятерых молодых волков, каждый со своими демонами, выматывает. Когда-нибудь, если кто-то не выдохнется первым, всё это закончится либо групповым сеансом у психолога, либо массовым убийством, о котором потом будут шептаться, называя Бэйкон Хиллз проклятым. — Всё в порядке, — бросает парень, стараясь не смотреть на стоящего перед ним Альфу. — В порядке? — голос Дерека звучит спокойно, но с той стальной нотой, от которой у любого внутри всё сжимается. — Что это тогда только что было? — Что? — он вскидывается, раздражение мгновенно вспыхивает под кожей. — Я просто переживал за члена стаи, как ты и хотел, кстати! А теперь и это нельзя? Отлично. Просто супер! — То есть это никак не связано со Скоттом? Если бы от звуков могло тошнить, его бы уже давно вывернуло от одного этого имени. Он ощущает, как поднимается волна жара, как где-то внутри всё горит, но старается не поддаваться. — Нет, — отвечает холодно, со сталью в голосе. Он будет отрицать до последнего. Дерек выглядит так, будто этот разговор высасывает из него последние силы. Он сжимает переносицу двумя пальцами и тяжело вздыхает — мол, тут уже ничего не поможет. И, может, так и есть. Может, Джексон — действительно запущенный случай, и единственное, что ему остаётся, это отпустить. За окном догорают последние осколки солнца, растекаясь по небу густыми мазками оранжевого и золота. А он всё ещё здесь. Среди затхлого воздуха, тяжёлого молчания и невысказанных признаний, которые давят сильнее, чем любой приказ Альфы. — Джексон, — голос альфы смягчается, но от этого не становится легче. Он не давит, не душит, но заставляет чувствовать себя так, будто на него направлен микроскоп. — Я не собираюсь читать тебе очередную лекцию о доверии в стае. Очевидно, они ничего не приносят, — он звучит… разочарованно? В себе? В нём? В том, что не справляется с одним из волчат? А кто бы справился. Явно не его собственные родители. Он видит, чувствует нутром, что Дереку не плевать — ни на них, ни на него. Он всегда рядом, когда нужен, в своей стойкой, немного холодной манере. Но он заслужил доверие каждого члена стаи. Даже охотницы, что пошла наперекор семейным устоям, — потому что увидела в Дереке и его стае то, чего, наверное, не хватало им всем в их семьях. Быть видимыми. Быть признанными. Будь то потерянный контроль во время полнолуния или очередная неудача в школе — Джексон знал, что в любое время дня и ночи мог появиться у двери альфы. И тот, пусть с лёгким раздражением, но впустит. Выслушает. Поможет перекрыть гул тревоги, что грызёт изнутри. Он видел, как каждый в стае — после тренировки, на общих посиделках, даже просто мимоходом — обращался к Дереку за советом и уходил с ним в дальний угол дома. За что Джексон был особенно благодарен — так это за звукоизоляцию. В стае волков сложно хранить секреты, но каждому нужно разное время, чтобы решиться открыть рот. Поэтому здесь можно было не бояться, что кто-то подслушает. Джексон ждёт продолжения, не поднимая глаз. Смотреть на Альфу — всё равно что позволить себе рассыпаться прямо перед ним, вывернуть наружу все трещины и рваные раны, что он так упрямо прячет под кожей. — Знаешь, ни я, ни стая не ждём от тебя идеального поведения, — голос Дерека спокоен, но каждое слово падает тяжело, будто камнями вниз. — Я просто не могу смотреть, как ты рушишь то, что тебе самому так отчаянно нужно. Что-то в груди оседает вниз и разбивается с глухим звуком. — Я не… — слова застревают поперёк горла, колючие, чужие. — Это ничего. Пройдёт. Дерек качает головой. — Чувства так просто не проходят. Их нельзя вечно прятать и делать вид, что тебе всё равно. Они не исчезают — только выедают изнутри. И задевают всех, кто рядом. Тишина между ними становится густой, вязкой, почти физической. Джексон едва дышит. — Я… устал, — наконец выдыхает он, глухо. — Можно я пойду? — Конечно, — короткий ответ, без нажима. Но перед тем как Джексон успевает отвернуться, Дерек добавляет тихо, почти неслышно: — Только перестань бежать от тех, кто уже идёт тебе навстречу. Дверь за ним хлопает — и это последнее, что он слышит. Он двигается машинально, замечая на пути лишь детали: одна дверь, вторая, картина на стене, ковролин под ногами, ступеньки… ступеньки… ещё одна дверь — и вот свежий воздух ударяет ему в лицо. Кажется, до этого он никогда не дышал по-настоящему. Солнце уже окончательно скрылось за лесом, оставив после себя фиолетово-синие разводы на небе. Крыльцо освещает единственный фонарь под потолком, а дальше — за припаркованными машинами — лишь лес, с его бесконечной темнотой и свободой. Такой же, как у Джексона в груди. Только вот свобода — это то, чего у него никогда не было. Лишь цепь, обвившаяся вокруг горла. Он проходит пару шагов, останавливается у перил и стискивает их так, что белеют костяшки. Грудь вздымается неровно — дыхание больше похоже на рычание. Слова Дерека не перестают звучать в голове. Не бежать. Он не… не бежит? А что тогда? Прячется? Чёрт. Дерек не знает всей ситуации, как он вообще может так разбрасываться словами? Хоть и сказал — без лекций, — а всё равно начал читать морали. Кто его просил. Он и сам справится. Справлялся же всегда. — Эй… — знакомый голос за спиной. — Всё окей? Он оборачивается резко, не ожидая никого, готовясь ринуться на нападающего. Но напротив стоит лишь Стайлз. Он уже переоделся после тренировки: толстовка на пару размеров больше свисает до середины бёдер, волосы спутались и падают непослушными прядями на лоб. Джексон, к своему удивлению, рад видеть это. Рад, что они снова отросли после того ужасного «армейского ёжика». — Это я должен спросить тебя, — он кивает на плечо, стараясь звучать менее расстроенным, чем есть на самом деле. — Ах, всего лишь ушиб, ерунда. Девчонки сказали пару дней лучше отдохнуть, а потом я снова смогу надирать вам, волкам, задницу, — Стайлз шутливо резко выставляет кулак вперёд, имитируя удар, тут же вскрикивая от боли. Джексон рефлекторно делает шаг вперёд — и замирает. Он так рад видеть Стайлза таким — живым, дерзким, непобедимым, что просто не переносит вида боли на его лице. — Чёрт, осторожнее, — выдыхает он, и голос звучит тише, чем хотелось бы. — Всё правда в порядке, — отвечает Стайлз с кривоватой ухмылкой, но в глазах всё ещё боль. — А вот ты не ответил на мой вопрос. — А? Что?… Ах, да… всё окей, — выдыхает Джексон, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Если ты был с Дереком, то я сомневаюсь, — подмечает Стайлз спокойно, будто вскрывая то, что Джексон прятал под кожей. И как ему это объяснить? Что придумать? Он не хочет врать — но и вывалить всё тоже не может. Внутренности сжимаются, голова кипит, в груди стучит бешеное “выбери хоть что-нибудь”. Но легче — по старой выученной схеме. — Ну, наш альфа решил в очередной раз поиграть в психотерапевта, — он пожимает плечами, стараясь звучать небрежно. Слишком небрежно. Будто внутри него не клубится буря. Будто он не на грани — между тем, чтобы признаться, и тем, чтобы сбежать. — Хах, ну да, он это любит, — смешок выходит лёгкий, но Джексон знает лучше. Хоть Стайлза обычно и легко отвлечь — спасибо его СДВГ — когда речь заходит о личном, отвязаться от него становится практически невозможно. И Джексон разрывается между тем, чтобы радоваться — ему не всё равно, — и раздражением, что от него ждут… вывернутую наизнанку душу. — Но у него явно была на то причина? — Стайлз тянет, неловко усмехаясь и пряча руки в передний карман толстовки. Он знает, что рискует перейти ту грань, где терпение Джексона лопнет, но иначе не умеет. — Ерунда, — коротко, отмахнуться, не смотреть в глаза, незаметно выдохнуть. Стандартный план: не дать себя вскрыть, не выдать, не показать, как всё внутри сгорает дотла. Он делает осторожный, короткий шаг вперёд — как к дикому животному, боясь спугнуть. И, может, он прав. Джексон замирает, будто олень в свете фар. Мысли рвут голову на части, и кажется — ещё одно движение со стороны, и он сорвётся, разорвав грань между ними, покинет дом, стаю, всё это — и уйдёт в лес, в темноту, к свободе. — Джекс, — он любит, когда его имя звучит вот так. Мягко. Без осуждения, без упрёка. Голосом Стайлза. Слишком спокойно, чтобы защищаться. Стайлз стоит в паре шагов от него, и кажется, что даже ночной воздух между ними нагрелся. За его спиной на стене мелькают тени ночных бабочек, бьющихся о лампу, стремящихся к свету. И Джексону никогда не было их так жаль, как в этот момент. — Я понимаю, как сложно тебе говорить. И что ты не хочешь, — успокаивающая улыбка наполнена тихой печалью, и Джексон готов себе врезать за то, что делает это с тем, кому, кажется, готов отдать сердце и душу. — Но, пожалуйста, не делай вид, что тебе всё равно. Что ты ничего не чувствуешь. Я же знаю тебя. Джексон хочет огрызнуться, клацнуть зубами, откусить тянущуюся к нему руку. Но язык будто ослаб, не в силах пошевелиться, и он лишь устало выдыхает. — Ты ничего не знаешь, — шепчет он. Он так устал — до кожи, до мышц, до костей, что носят в себе гниющие эмоции. И всё это зря. Он не… не может… Признаться — значит разрушить всё, что между ними. Он уже разрушил то, что было со Скоттом. Со Стайлзом — это перейти черту и не вернуться обратно. Он не может так поступить с ним. Он не хочет так поступать сам с собой. Прежде чем сможет бросить что-то колкое, или, того хуже, честное — он срывается с места. Стайлз остаётся стоять, глядя ему вслед — с таким выражением, будто впервые понял, насколько Джексон на самом деле один.

***

Может, ему и не стоило садиться за руль в таком состоянии. А может, этот день наконец закончится для него водителем с телефоном в руке, врезавшимся в него на полной скорости — разбивая череп вдребезги вместе со всем отчаянием, что грозится вырваться наружу в любой момент. И даже регенерация не поможет. Он просто останется лежать там, среди осколков своей машины, которую так тщательно выбирал на шестнадцатилетие, окружённый мелочами прошлой жизни, выпавшими из бардачка. И, может быть, только тогда он наконец найдёт покой. Но, наверное, не сегодня. Ночь ясная, дождя не предвидится. Водители не подрезают, не сигналят. Каждый перекрёсток встречает его красным светом, будто не даёт возможности разогнаться, не даёт… отпустить. Он вздыхает, скользит взглядом по шоссе и, перед тем как свернуть, вдруг понимает — а куда он вообще едет? Домой? Уф. Отец, скорее всего, снова в офисе. Или в «офисе». Ещё несколько лет назад, до того как стал оборотнем, он мог различить на чужой рубашке аромат духов, не принадлежащих матери. Она поняла это гораздо позже, но до сих пор делает вид, что у них всё хорошо. Глава семьи — владелец одной из крупнейших строительных фирм в Калифорнии. Жена — красавица, за которой до сих пор убиваются поклонники. И их единственный сын — прилежный ученик, со капитан по лакроссу, которому светит стипендия в престижный университет. Обычное, глянцевое описание семьи Уиттеморов, которое он периодически видит в местных газетах. И обычно эти газеты оказываются в ближайшем мусорном ведре — там, где им и место, вместе с этой красивой обёрткой, именуемой «идеальная семья». Наверное, неудивительно, что он вырос таким. Кем ещё мог стать человек, выросший там, где правду произносят шёпотом — в пустых комнатах, чтобы не было свидетелей? Где фальшивые улыбки появляются чаще, чем семейные ужины? Где слова «Ты мог бы лучше» звучат привычнее, чем «Ты молодец»? Он просто ещё один трус. Прячущийся за придуманные декорации и ложь, чтобы утешить самого себя. Телефон мигает новым сообщением, освещая часть салона холодным светом. Рассылка – приглашение на вечеринку от нападающего из их команды по лакроссу. Он совсем забыл. Точнее, с самого начала планировал туда не идти: учёба, стая, тренировки — а в последние недели ещё и личные проблемы, не оставлявшие места ни для чего, кроме самобичевания и тревожного сна. Но сейчас… Сейчас ему нечем заняться. Некуда ехать. И, что хуже всего, не к кому. Он точно знает, что никого из стаи, а тем более Скотта — там не будет. И именно эта мысль становится решающей. Он резко сворачивает с выезда, будто боится передумать, будто хочет успеть добраться туда раньше, чем поймёт, насколько жалкой является эта попытка убежать от самого себя. Когда он заходит в дом, вечеринка уже в полном разгаре. Музыка бьёт по вискам, неоновые огни скачут по стенам, и он невольно жмурится от яркости, пробираясь ближе к центру. Воздух пропитан потом, алкоголем и смехом. Его замечают почти сразу — хозяин дома и ещё несколько ребят из команды. Радостные крики, крепкие объятия, несколько дружеских хлопков по плечу — будто ничего не произошло, будто он всё тот же Джексон Уиттемор, любимец тренера и школьная легенда. Они направляют его к импровизированному бару на кухне. Здесь музыка тише, не пытается перекричать мысли. Пространства больше, людей меньше. В углу забывшаяся в поцелуях парочка, чуть дальше — группа девчонок уже основательно выпивших, делают селфи, визжа от смеха. Он чувствует себя чужим даже здесь — посреди чужой жизни, чужих голосов. Хочется смыться обратно — туда, где шум, свет, люди, где всё гудит и не оставляет места для мыслей. Он подходит к столу, где в беспорядке расставлены бутылки, берёт две первые попавшиеся. Оглядывается — все заняты собой. Тогда он достаёт из кармана кожаной куртки флягу. Настойка вербены. Вся стая, по сути, обязана этим Стайлзу — его гениальной идее, позволившей им наконец напиваться как обычным людям. Они выменяли рецепт у одной стаи ближе к Аризоне, не сказав, конечно же, Дереку. Глупо было надеяться, что он не заметит, с какой частотой они приходят к нему уже навеселе. Но к удивлению Джексона, до сих пор альфа не сказал ни слова. Хотя все прекрасно понимали — стоит им только оступиться, и веселье закончится в тот же миг. Он разбавляет несколько бутылок настойкой — для людей вкус в любом случае не заметный. Наливает свой стакан, добавляет газировки и делает первый глоток. Горло сразу же печёт, вкус горечью оседает на языке. Второй глоток идёт легче — жидкость жаром стекает вниз, растекаясь по венам туманом. С третьего — голова становится тяжелее, а мысли легче. Он может дышать. Кто-то хватает его за запястье и тянет в гостиную, в водоворот тел. Он улавливает слова про «бир-понг» и не успевает отказаться. Они играют против девушек из группы поддержки — их смех такой заразный, и он выпивая залпом очередной стакан, и не может не поддаться веселью. Мячи попадают в цель, на что девчонки протяжно недовольно стонут. Он, в желании казаться лучше, чем есть, и, конечно же, забыться, выпивает и их порции. За спиной гудит веселящаяся толпа — смех, топот ног, гул басов, всё это растворяется в вязком шуме, утягивая его за собой. Стакан сменяется шотом, затем снова стаканом. Перед глазами искры, в голове приятная тяжесть. Он зажат между телами, двигающимися в такт музыке — разряд проходит по телу, отдаваясь вибрацией к сердцу. Он чувствует, как чьи-то руки скользят по его плечам, кто-то смеётся рядом, кто-то шепчет ему что-то на ухо. Кончики пальцев покалывает, будто на морозе, от желания прикоснуться. Он не помнит, как оказался на диване в углу — кто-то уже спит, кто-то раскуривает очередной косяк. Над ним нависает девушка, улыбаясь пьяной, медленной улыбкой. Тёмные волосы падают вперёд, щекочут ему шею. На ней рубашка в клетку, широкая, чуть сползшая с одного плеча. Худые пальцы касаются его щеки, и в полумраке он различает родинки у линии подбородка. Его сердце пропускает удар, а дыхание сбивается, когда он улавливает от неё этот знакомый запах энергетика, смешанного с водкой. Они всегда пьют его после тренировок. Вместе. Он облизывает губы, ощущая мнимую сладость на языке, поддаётся желанию и тянет её за подол рубашки на себя. Девушка опускает бедра по сторонам от его собственных и прижимается к его груди, отчего запах становится ещё ближе, ещё слаще. Он опускает ладони на её худощавые голые бедра и проводит по ним дрожащими пальцами, сжимая — как же давно он хотел это сделать, почувствовать мягкость кожи и твердость мышц. Но это всего лишь обман сознания, выдумка — её ноги стройные, мягкие, и он может легко обхватить их ладонями, что только сбивает его с толку, заставляет сомневаться в том, что он видит и ощущает. Она тяжело дышит, горячо шепча что-то ему на ухо, но слова летят мимо него, разбиваясь о дымку сознания, оседая мелко между ними. Он пытается разглядеть её лицо, уловить черты — но встречает лишь золотые глаза, и кажется, что задыхается. Сознание играет с ним злую шутку. Потому что этот каштановый оттенок с золотой радужкой он видел лишь у одного человека. Того, кто показал ему, что значит иметь семью, кто всегда протягивает руку, даже если его отталкивают. Он может поклясться, что это лишь туман сознания под действием алкоголя, но сердце сбивается с ритма, будто ОН действительно перед ним. Он тянется ближе. Чужие руки на его боках сжимают, сковывают — слишком мягкие и женственные, чтобы принадлежать ему, но родинки на шее заставляют идти дальше, переступить черту, пасть в своих мечтах. Он не знает, кто двигается первым, но слышит мягкий стон, ощущает губы на своих, а в голове — лишь родной взгляд карих глаз. Под руками — мягкие короткие пряди, прямо как у него. И это всё, что ему нужно в этот момент. Его губы немеют — то ли от алкоголя, то ли от поцелуев. Но он жмется к телу напротив ближе, проводит ладонями по голой спине под рубашкой, ощущает чужие ребра и почти шепчет что-то слишком личное и глупое. Когда чужое дыхание учащается и его прижимают сильнее к дивану, он хватается за бедра в надежде облегчить пылающее под кожей возбуждение. Поцелуй становится интенсивнее, дыхание горячее, языки сталкиваются, и затуманенное сознание пронзает тихое рычание. Сердце срывается с ритма, легкие сжимаются, и мир вокруг будто схлопывается. Страх, холодный и острый, пронзает грудь. Он слышит, как пульс стучит в висках, ощущение паники сжимает всё в комок. Ему мерещатся пылающие радужки и добродушный взгляд… такой же, как у Скотта. И это мгновенно сжимает грудь от ужаса. Он ощущает силу в движениях напротив и разрывается между желанием ринуться и присвоить и необузданым желанием бежать. Разум покинул его еще на родинках, так что тело действует без точных указаний, на автомате. Он инстинктивно отталкивает девушку — её губы больше не сладкие, а чужие. Руки отскакивают от бедер, тело отступает назад, ноги сами находят путь к выходу. Он вылетает из гостиной, протискивается через толпу, не замечая ни смеха, ни музыки, ни того, кто смотрит ему вслед. В голове шум, буря мыслей, и только одно желание: убежать. Вздохнуть свежий воздух, раствориться в темноте, исчезнуть, прежде чем его разум успеет осознать, что произошло. Ночной воздух не приносит облегчения — он всё еще чувствует сильные, властные касания на своем теле, слышит рычание сильного волка. Он сгибается пополам, как после погони, боясь, что если бы это было правдой, он с удовольствием сдался бы тому, кто так ловко рушит его снова и снова.

***

Школьный коридор с утра — наверное, самое ненавистное место Джексона после официальных мероприятий с семьей, где он с натянутой улыбкой должен пожимать руки партнерам отца, слушать их деловые разговоры и смеяться над шутками, которые ему кажутся искусственными. Слишком шумно, слишком рано, а желтый свет ламп режет глаза. Он лавирует между десятком тел, бросая мимоходом кивки, приветствия и рукопожатия. Всё как обычно. Почти. Но обычно справа его сопровождает Стайлз — роющийся в рюкзаке и болтающий об очередном аниме, а слева — Скотт с широкой улыбкой, слишком яркой для такого раннего утра. С ними ему всегда чуть легче. Сейчас же его окружает лишь шлейф утренней прохлады и тревога, засевшая глубоко внутри и не желающая отпускать. Ну хоть кто-то. Ладно. Джексон старается держаться подальше от всех, кто может быть достаточно близок, чтобы заметить, что с ним что-то не так. Он уже несколько дней не появлялся в доме стаи, оставляя в общем чате сообщения о плохом самочувствии. Все знают, что это наглая ложь, но всё равно желают ему скорейшего выздоровления. Все, кроме Коры. После очередной пропущенной тренировки она прижала его в уединенном углу после занятий и прорычала, что если он в следующий раз не явится, Дерек лично притащит его за шкирку как щенка. Он не знает, была ли это самодеятельность с её стороны или она лишь вестник, но догадывается: учитывая, что Хэйлы делят и гены, и характер, то всего по чуть-чуть. Класс наполнен гулом разговоров, когда он заходит. Он бросает рюкзак под стол и садится. Справа место уже занято — Скотт, как всегда. Их взгляды встречаются, и в голове вспыхивает картинка — чужие губы, цепкие руки на его груди. Сердце сбивается с ритма, и он уверен, что не он один это заметил. Прежде чем тот успевает открыть рот, Джексон утыкается в парту, оставляя Скотта с нахмуренными бровями и вопросом на лице. Он хотел бы заснуть. Хотел бы хоть на минуту перестать думать. Но не может — ни днём, ни ночью. Усталость впиталась в кости, вместе со страхом, стыдом и — хуже всего — возбуждением. Смертоносное сочетание, из которого он не уверен, что способен выбраться живым. Над головой вспыхивает свет, голоса одноклассников затихают. Он садится ровнее, и начинается урок. Перекличка идёт своим чередом, пока учитель вдруг не запинается: — Стилински? Миче… — его голос срывается на середине имени, — мистер Стилински? Джексон поднимает голову. Только сейчас осознаёт, что так увлёкся мыслями о Скотте, что даже не заметил отсутствия друга. Стайлз обычно пишет в общий чат, если опаздывает. Он мельком проверяет телефон — пусто. — Он попросил передать, что задерживается по семейным обстоятельствам, — спокойно говорит Скотт. Значит, сообщил только ему. Джексон чувствует, как под рёбрами сжимается что-то неприятное. Он смотрит на пустое место слева. Ну и ладно. Всё равно не то чтобы ему не плевать. Пфф. Он не замечает, как тихо фыркает. Но оборотень, конечно, замечает. Скотт чуть наклоняется к нему, понижая голос до угрожающего шепота: — Что-то хочешь сказать? Джексон поднимает глаза. Он собирается промолчать, просто отвести взгляд, но этот взгляд — внимательный, тёплый, чертовски проницательный — выбивает из него самообладание. — Да так. Ты что, перестал быть его личным водителем? — Какое тебе дело? — Мне? Да я… — Что происходит? — голос учителя звучит, как удар хлыста, заставляя обоих вздрогнуть. — Ничего. Разрешите выйти, — выдыхает Джексон, не дожидаясь ответа. Он резко встаёт, стул почти падает на бок, и через секунду он уже в коридоре. Серые стены, полосы света на полу, гул чужих голосов за дверями классов. Он идёт вслепую, пока не упирается лбом в холодный металл шкафчиков. Он закрывает глаза. Воздух тяжёлый, пахнет железом и краской. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро. Чёрт. Как же это его достало. Эти взгляды, разговоры. Он так устал разговаривать, вечно улыбаться, поддерживать бессмысленные диалоги с бессмысленными людьми. Он хочет замолчать раз и навсегда. Стать тенью. Раствориться в этих стенах и просто наблюдать чужие жизни, не участвуя. Иронично — именно этим он и рискует стать, избегая стаи, отдаляясь, давая Скотту и Стайлзу больше пространства. Пусть живут, пусть говорят, пусть дышат без него. Даже Скотт, вечно нерешительный, когда-нибудь соберётся и всё расскажет. Он ведь сам его к этому подтолкнул. Забавно. Такой сильный, волевой, бесстрашный Скотт — и всё же пасует, когда речь заходит о чувствах. Но, наверное, не Джексону судить. Он видел, как это было с Эллисон. Как Скотт потерял её. Как долго потом восстанавливался.И Джексон уверен — второй раз он не допустит ошибки. Он признается. И Джексону останется только смотреть со стороны.Смотреть, как они счастливы. И покрываться коркой зависти. Только вот к кому — к Скотту? К Стайлзу? К обоим? — Блядь, — выдыхает он, рыча, и со всей силы врезается лбом в металл. Боль мгновенно вспыхивает в черепе, отзываясь звоном. Может, если повезёт, пробьёт голову, и вместе с черепом вылетят все эти грёбаные мысли, что жгут изнутри. Металл гулко откликается, будто подтверждая: да, ты снова всё испортил. — И что это было? — знакомый голос за спиной. Как он не заметил шагов? Голова пульсирует от удара, мысли не исчезли — лишь собрались в плотный, гудящий ком, готовый взорваться. Джексон резко оборачивается. — Что тебе нужно, Макколл? Скотт стоит в нескольких шагах, настороженно — будто приближается к дикому зверю. Только вот зачем? Чтобы успокоить или схватить и усыпить? В любом случае, Джексон откусит ему руку, прежде чем тот успеет дотронуться. — Понять, что с тобой происходит. Ты срываешься, угрожаешь, а теперь и вовсе не появляешься в стае. — Что со мной происходит? — он усмехается зло, глухо. — Ты меня бесишь, вот что происходит. Ты думаешь, можешь всё исправить, следуя своим чёртовым правилам, не рискуя? Ты такой осторожный и правильный, что аж тошно! Прости, но не все такие идеальные, как ты. Смех гулко отражается от стен, оседая между ними холодным эхом. — Это ты мне говоришь про идеальность? — Скотт хмурится, но голос срывается. — Золотой мальчик, которому всю жизнь всё приносят на блюдце, стоит только моргнуть. У тебя есть всё, чего хочет большинство — тебя любят, хотят, боятся, а ты ни хрена этого не ценишь! Слова врезаются ножами — в плечи, грудь, ладони. Он чувствует фантомный запах крови, старой, застывшей, и что-то внутри срывается. Ярость, боль, жалость к себе — всё вспыхивает и вырывается наружу. Он не думает — просто врезается кулаком в чужую скулу. Удар. Ещё один. Всё сливается в гул. Горящие зрачки, вспышка боли в носу, хруст. Костяшки кровоточат, не успевая затянуться. — Замолчи! — рявкает он, сжимая воротник Скотта и вжимая того в шкафчики. Кровь стучит в висках. Дыхание сбивается. Он видит полосы на чужом лице, расплывчатые, дрожащие. Разбитую губу, по которой скатывается капля крови.Она падает — и Джексон не может отвести взгляд. Он чувствует чужое дыхание на своих губах. Слишком близко. Слишком знакомо. Воспоминания о вечеринке вспыхивают жаром — запах, прикосновения, чужие губы, родные глаза. Он сжимает кулаки сильнее. Скотт смотрит прямо в него — взгляд тяжёлый, полный чего-то, чего не должно быть между ними. Гнев, боль, влечение. И мир рушится. Он тянется вперёд. Или Скотт. Всё вокруг смазано — линии, цвета, звуки. Он не может понять, где кончается он и начинается другой. Он бы хотел быть первым, начать это сам, не ждать, не прятаться. Рвануть навстречу тому, что точно размажет его, разорвёт на осколки. Их губы сталкиваются — грубо, сбивчиво, будто продолжение драки. Только теперь это не борьба за силу, а за душу. Кто выйдет отсюда живым? Сначала больно. Потом — слишком правильно, чтобы остановиться. Губы, хоть и разбитые, оказываются мягче и напористее, чем он мог представить. Он чувствует, как чужие пальцы тянут его за волосы, и тихо стонет в поцелуй — то ли от боли, то ли от осознания, что это его реальность. Он поддаётся движению, отвечает, следует за чужим языком, сдается под напором, наслаждаясь каждым касанием. Сердце сбивается с ритма, тело горит, дыхание становится неровным. Он теряет себя — границы, мысли, слова. В голове больше нет ни страха, ни вины, ни сомнений. Только этот поцелуй. Только Скотт. Только его взгляд, разбитый и затуманенный. Но это была бы не его жизнь, если бы всё закончилось легко. Они оба пропускают шаги сбоку — до тех пор, пока не раздаётся знакомое, сорвавшееся дыхание: — Что, блядь, за… — голос Стайлза. Мир трещит. Рассыпается. Скотт в его руках превращается в пепел воспоминаний, стены рушатся, но не он. Он остаётся стоять — напротив человека, которого слишком долго хранил в сердце, с ощущением чужих рук на коже и вкусом чужих губ на своих. Ему бы стереть этот поцелуй рукавом, но он не может. И, что хуже, не хочет. Это было правильно. И чудовищно неправильно — всё, что происходит сейчас. Он видит выражение лица напротив — не злость, не страх, а разочарование. От этого больнее, чем от любого удара. Он отпускает Скотта. И сразу же жалеет, когда место тепла занимает ледяная пустота. Молчание. Тяжёлое дыхание на троих. И никакого объяснения. Давление в висках нарастает, кажется, воздух испаряется из лёгких — вместе с будущим. Мир снова приходит в движение: Скотт отшатывается. Стайлз открывает рот. И прежде чем всё рухнет окончательно, прежде чем ему придется столкнуться с последствиями собственных действий — он бежит. Срывается с места, бросается в коридор, вниз по лестнице, к двери на выход. Словно если успеет убежать — время остановится. И всё, что произошло, можно будет не считать реальностью.