Евангелие от Лонгиния

Рассвет застал Томаса в его келье. Осунувшийся старик с тёмными кругами под глазами мрачно взирал на образ на стене. Он сильно постарел за последние несколько дней: теперь тонзуру окружали совсем седые волосы, а на лице залегли глубокие тени. Но больше всего изменился его взгляд. Пугающая пустота и отрешённость, с которой он смотрел на тех, кому выносил смертельный приговор, сменилась неистовым потоком отчаянья и ненависти, которые, казалось, пробивались из самых глубин его надтреснутой души. Томас сидел и молчал, всё так же пристально глядя на деревянную икону. Обычно в это время он молился, но сейчас у него не было слов, которыми он мог бы выразить то, что творилось у него на сердце. Не осталось просьб, не осталось желаний. Инквизитор поймал себя на мысли, что если бы он сейчас встретился с Богом, им не о чем было бы говорить. Сейчас его отношения с Творцом больше всего напоминали затянувшееся неловкое молчание. Отец Томас встал с кушетки, стоявшей в его келье, и, бросив короткий взгляд на заплаканное лицо служки, которая забылась неверным сном в обрывках своего платья, вышел из дома. Он понимал, что сегодня он должен принять окончательное решение. Но, сделав несколько шагов по направлению к Весёлой Башне, вдруг остановился. Окружающий его мир гремел какофонией звуков: стук копыт о мостовую, ленивая перебранка двух королевских гвардейцев, зазывные крики точильщика, заливистый смех двух кухарок. Но сегодня все они звучали неестественно, вычурно и несуразно. Казалось, в музыку высших сфер прокралась фальшь, исказившая привычные звуки улицы. Диссонанс за диссонансом, неверная нота за слишком длинной паузой, мелодия улицы становилась всё более уродливой и невыносимой. Не в силах выдержать этот сумбур звуков, отец Томас развернулся и ринулся прочь от улиц, от людей, от толпы. Он шёл быстрыми шагами, почти не разбирая дороги, пока последний отзвук цивилизации не потонул в шуме деревьев. Только тогда инквизитор поднял взгляд и понял, что ноги принесли его в Фасингемский сад. Томас медленно прогуливался по каменным садовым дорожкам. Чуть влажный воздух ещё хранил в себе прохладу ночного дождя, и старик жадно дышал полной грудью, словно это была его последняя прогулка. Он попытался отогнать эти мысли, твёрдо сказав себе, что завтра с утра придёт сюда снова. Если только не будет дождя. И сильного ветра. Старые кости уже не так хорошо справлялись с ударами непогоды, как раньше. Отец Томас тяжело вздохнул и продолжил свой путь по саду. Он старательно избегал любых размышлений о том, что ему предстояло сегодня сделать. Инквизитор словно отгородился от этой части своего разума, и его мысли разбивались об эту стену, словно морские волны, оседая солёной пеной разрозненных образов, мелькающих перед внутренним взором. Томас ускорил шаг, надеясь растворить в утреннем воздухе Фасингемского сада мешанину в голове. Убегая от своего настоящего и будущего, старый инквизитор погрузился в воспоминания. Было странно снова находиться здесь, после стольких лет. Тогда, в бытность его наставником королевы, он приходил сюда чаще, чем в свой кабинет. Именно меж этих деревьев решались судьбы стран и провинций, заключались политические союзы и готовились войны. Но потом инквизитор попал в немилость к Папе, после чего его сослали на самый север Империи. Томас снова вздохнул. После ритма столицы, когда промедление всего в четверть часа могло решить исход войны, время в провинции казалось абсолютно недвижимым. Потом, уже много лет спустя, место понтифика занял Пий VIII, и Томас вернулся в Санктум в титуле Великого Инквизитора, но до сегодняшнего дня он не возвращался в Фасингемский сад. Показавшийся из-за деревьев каменный мостик напомнил старику о его былой забаве: будучи ещё пытливым юнцом, он пытался обойти все семь мостов этого сада, не проходя по ним дважды. Инквизитор едва заметно улыбнулся. Тогда это ему так и не удалось. Погружённый в воспоминания, Томас сидел на скамейке в глубине сада, когда его вывел из оцепенения резкий звук. Где-то неподалёку колокол возвещал о том, что наступил полдень. С тяжёлым сердцем старик-инквизитор смотрел на небольшую часовню в самом сердце сада. Во времена его юности, здесь, под сенью раскидистых ясеней, скрывался маленький пруд. Сейчас же, на залитом солнцем пустыре, где не росло ничего, кроме бурьяна, горделиво возвышалась колокольня деревянной часовни. Томас ещё сильнее помрачнел и вошёл внутрь. В этот час приход был практически пуст. Во всей церкви, не считая самого инквизитора, было всего два человека: зевающий детина-звонарь, спустившийся с колокольни практически в тот же момент, когда Томас зашёл внутрь, да невысокий худой проповедник, казавшийся совсем крохотным на фоне звонаря. Увидев человека в красно-белой мантии инквизитора, проповедник лишился дара речи и начал хватать воздух ртом, будто рыба, выброшенная на песок. Однако Томас просто махнул рукой в сторону двери, и священник, правильно истолковав жест, стремительно покинул церковь, суетливо подгоняя ленивого и неповоротливого звонаря, искренне не понимавшего, к чему такая спешка. Оставшись, наконец, в одиночестве, Томас медленно обвёл взглядом часовню. Со стен и сводов на него смотрели святые, мученики, ангелы, евангелисты. Но теперь старик видел в совершенно новом свете. Взор инквизитора метался от одного изображения к другому, но на каждой иконе, на каждой фреске он натыкался на уже знакомый дерзкий и насмехающийся взгляд. Неприметная фигура в толпе, сгорбившийся силуэт в тени - везде он видел своего пленника. Томас крутился на месте, пытаясь найти среди всего этого сонма святых поддержку и опору, но единственным ответом ему была лишь злая усмешка тёмных глаз. Проповедник с удивлением наблюдал в замочную скважину, как старик в мантии инквизитора метался по церкви, пока, наконец, не опустился со стоном на одну из скамей, уронив голову себе на ладони. Он сидел так больше четверти часа, и проповедник был уже готов решиться потревожить незваного гостя, как вдруг тот пошевелился. Медленно, словно сомневаясь, инквизитор встал со скамьи. Пройдя несколько шагов к алтарю, незнакомец постоял несколько секунд, глядя прямо на образ Спасителя, после чего, к вящему изумлению священника, запечатлел на Его Лике поцелуй. Затем инквизитор развернулся и уверенным шагом вышел из часовни, чтобы больше никогда туда не вернуться. В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, в три часа пополудни четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в тёмные коридоры под развалинами Весёлой Башни спустился Великий Инквизитор Санктума отец Томас Лонгиний. Взгляд его серо-стальных глаз выражал мрачную решимость, а в жестах сквозила уверенность. Он выглядел как человек, принявший непростое решение, и теперь собирающийся привести его в исполнение. Он прошёл мимо двух солдат, разыгрывающих в кости хитон какого-то плотника, которого должны были на закате казнить за ересь. Прошёл мимо стражников, избивавших плетьми очередного заключённого, мимо бесчисленных запертых дверей, из-за которых доносились крики и плач, мимо комнат, доверху набитых инструментами промысла Господнего, ибо воистину неисповедимы порой пути Его. Томас ходил здесь почти каждый день на протяжении многих лет, но именно сегодня он явственно почувствовал этот мерзкий, сладковатый запах смерти, которым эта башня пропахла насквозь. Инквизитор прошёл не один десяток шагов, прежде чем осознал, что это смердит не башня. Это от него шёл этот тонкий, едва уловимый, но проникающий в самое нутро аромат разложения и тлена. Это от Томаса пахло смертью. Сделав последний поворот в едва освещённом лабиринте коридоров, Великий Инквизитор жестом отпустил стражников, вошёл в комнату для допросов и встал, как вкопанный. В камере пахло мускусом и табаком Гаваны. Пленник широко улыбался, глядя в глаза своему палачу. — Ну же, Томас! Не робейте! Мы же назначили друг другу это свидание с первой же встречи! С трудом сбросив с себя оцепенение, инквизитор молча двинулся к небольшому столу в углу комнаты. Пытаясь отрешиться от дурманящего запаха, он взял перо, занёс его над бумагой и замер. Секунды складывались в минуты, расплываясь чернильными пятнами, но отступать было некуда. Когда Томас заговорил, голос его был глухим и надтреснутым, но звучал ровно и уверенно. — Всю свою жизнь я боролся с Дьяволом. Дьявол являлся ко мне под личиной колдунов и ведьм, еретиков и язычников, пытался извратить моё тело и мой дух, но каждый раз я выдерживал эту битву. Но теперь я столкнулся с посланником Бога. И я проиграл. Ты сам открыл мне, что ты не справился с Его заданием. Что это из-за тебя Святая Земля забрала так много, и дала так мало, — он прервался, подняв глаза на пленника. — Теперь я должен выбрать между жизнью и смертью. Между преступником и пророком. Между Человеком и Богом. И я выбираю Человека. Томас склонился над заготовкой приказа о сожжении, и скрип его пера причудливо оттенял с оглушительный хохот вампира. Инквизитор уже почти закончил писать, когда смех Лучиано резко оборвался судорожным вдохом. Томас поднял на него взгляд, и увидел, что его пленник со всё возрастающим ужасом смотрит на дверь в камеру. Инквизитор с удивлением наблюдал за пленником, когда дверь в комнату для допросов отворилась, и помещение захлестнула волна темноты и холода. Разом потухли все факелы, погружая комнату во тьму. Гореть осталась лишь маленькая свеча на столе Томаса, в неверном свете которой он наблюдал, как чернильница затягивается коркой льда. — Пожалуйста... Нет, пожалуйста... Нет... Томас не сразу понял, что надрывный, отчаянный шёпот шёл от съёжившегося в центре комнаты Лучиано. Он обращался к бесформенной фигуре, которая вошла в комнату вместе с потоком леденящей тьмы, однако та осталась безучастной. Вместо этого фигура сделала несколько шагов по направлению к оцепеневшему инквизитору. — Великий Инквизитор Санктума, бывший глава Кастильского Собора, бывший наставник королевы Изабеллы, преподобный отец Томас Лонгиний. Томас узнал этот голос и эту манеру выражаться. Стуча зубами от холода, он выдавил из себя: — В-ваше святейшество? Понтифик? Ч-что вы здесь делаете? — Я пришёл для того, чтобы воздать по заслугам. Пламя свечи, казалось, не разгоняло тьму, а лишь сгущало её. Понтифик, оставаясь в тени, обошёл Томаса со спины и бросил на стол небольшой кожаный мешочек. Со звоном посыпались на стол серебряные монеты. — Ты сослужил мне хорошую службу. Этот жалкий нарушитель Маскарада даже не достоин носить имя Каинита, но вывести его на чистую воду всё же должен был человек. Он понесёт своё наказание, ну а ты... Готовься принять свою награду. Томас ещё успел почувствовать острые клыки, вонзающиеся в кожу на шее, прежде чем обрести новое рождение.