Евангелие от Лонгиния

Отец Томас медленно брёл по погружающимся во тьму улицам Санктума. Вместе с последними отблесками закатного Солнца уходила духота летнего вечера,и город окутывала приятная прохлада. Но сегодня инквизитор был не рад перемене погоды. Холодный воздух, казалось, вытягивал последние крупицы тепла из его тела, старые кости начинали ныть, напоминая о былых ранах и переломах. Сейчас в нём как никогда мало было от Великого Инквизитора, человека, сковавшего воедино Империю из когда-то разрозненных провинций и скрепившего этот союз кровью сотен, если не тысяч. Больше всего он сейчас походил на простого старика, сгорбленного под весом своего прошлого. Однако, даже находясь под давлением свалившихся на него фактов, отец Томас не прекращал лихорадочно думать. Он понимал, что беседа с его пленником окончательно изменит его жизнь, чем бы она ни закончилась. Он выискивал в памяти те клочки информации, которые ему удалось вырвать из узника и найти на страницах старых книг, сопоставлял их, пытаясь выстроить будущую беседу. В конечном итоге, это было залогом его победы во всех дворцовых интригах: даже если ты проигрываешь, продолжай играть. Сейчас его единственным шансом были знания. Ему требовалось как можно больше разузнать о происхождении пленника и его реальных способностях. Нужно было заставить его говорить, и теперь у инквизитора появился шанс. Шанс прорваться за ту ширму из безумия и хохота, которой пленник... Нет. Не так. Нужно будет обращаться к нему по имени. Ширму, которой Ласомбра отгородился от внешнего мира во время пыток. Погружённый в подобные думы, отец Томас медленно отворил скрипучую дверь Весёлой Башни и начал спускаться в подземелье. Мрачный оплот инквизиции не смолкал и в это позднее время: пленников мучили бессонницей, не давая возможности восстановить силы перед новыми пытками и допросами, с единственной целью — вырвать из них признание в преступлениях против Церкви и Бога. Томас медленно шёл по длинным коридорам, заполненным криками еретиков, ведьм, предателей веры и прочих отбросов на встречу с тем, кто, вероятно, был ближе всех к Господу. Томас шёл и лихорадочно думал, выстраивая ветки диалогов, подгадывая моменты для розыгрыша своих козырей, прикидывая вероятность успешного блефа. Однако, когда он открыл дверь камеры, карточный домик из «если» и «может быть» вмиг рассыпался, уступая дорогу лавине холодного, липкого ужаса. В центре пыточной стоял закованный в кандалы Лучиано Ласомбра. Его взгляд был сосредоточенным и пронзительным, а на губах играла усмешка. Он кивнул в сторону стула, стоявшего у стены, и произнёс: — Прошу Вас, чувствуйте себя, как дома! Отец Томас завороженно прошёл к скрипучему деревянному стулу, на который указывал Ласомбра, и медленно опустился на него. Инквизитор никак не мог сбросить с себя оцепенение, возникшее в тот момент, когда он вошёл в пыточную камеру. Ему казалось, что он пришёл не на допрос к пленнику, а попал на королевский приём, с той лишь разницей, что в прошлом августейшие особы не производили на него столь яркого впечатления: казалось, самый воздух звенел от ощущения превосходства существа в центре комнаты над окружающей его действительностью. Старик моргнул, пытаясь прогнать наваждение и глухим голосом произнёс: — Кто ты? — О, так с этого и стоило начать нашу беседу ещё полмесяца назад! Но ведь я уже представился, меня зовут Лучиано Ласомбра, к Вашим услугам. Пленник излучал добродушие и дружелюбие. Столь разительная перемена сбивала Томаса с толку, и он никак не мог выбрать линию поведения, поэтому просто пытался следовать выбранному заранее сценарию. — Это я уже слышал. Меня больше интересует, кто ты на самом деле. Ты не боишься пыток и боли, любые раны тебе нипочём, а на Святой Земле тебя застали за жутким тёмным ритуалом... Лучиано чуть поморщился от последней фразы, будто оскорблённый ей, но, тем не менее, ответил: — Ну, ты начал задавать правильные вопросы, а это значит, что тебе известна уже хотя бы половина ответа. Сделаем так. Я выслушаю то, что тебе известно, и если это будет хотя бы наполовину верно, я добавлю от себя недостающую часть истории. Итак, кто же я, отец Томас? Инквизитор чуть вздрогнул, услышав своё имя из уст пленника. Ему приходилось напоминать себе о том, что это он тут хозяин положения, а не странное существо, закованное в кандалы в центре комнаты. Томас вздохнул и собрался с мыслями. Пусть предложение Ласомбра больше походило на ультиматум, отказаться от такой возможности он не мог. — Что ж, после дня святого Яхмоса... Лучиано поперхнулся смешком. Отец Томас удивлённо посмотрел на него, но тот лишь помотал головой и жестом попросил продолжать. Инквизитор немного помолчал, но всё же продолжил. — В общем, после той памятной ночи я отправился в библиотеку, чтобы разузнать, не сталкивался ли кто-то с подобными случаями. Сначала картина была путанной и туманной, но постепенно сквозь тьму столетий начали проступать очертания нескольких властных семей, которые были причастны ко всей истории нашей церкви. Томас поднял взгляд на своего пленника. Тот благосклонно кивнул и вновь жестом пригласил его продолжать. — Многие библиотечные источники не слишком надёжны, но мне кажется, что примерно половина всех чудесных событий произошла при участии людей, в описании которых присутствовали схожие черты. Этот след тянется в самые истоки нашей веры, и... — Да, Томас, что же это значит? Инквизитор молчал. Сейчас, после произнесения всего этого вслух, в голове сложилась окончательная картина. Всё стало на свои места, и внутри него постепенно разгорался праведный гнев. Едва сдерживая внутреннюю ярость, Томас произнёс: — Я думаю, что на истоке времён твоя семья была послана нам Богом, чтобы он мог защитить агнцев своих. Я думаю, что твоим предкам была дана сила помогать людям от имени Господа. И я думаю, что ты предал их, отказавшись от своей миссии. Поэтому мы потеряли столь много на Святой Земле. Поэтому тебя застали за мерзким еретическим ритуалом. Поэтому ты оказался здесь! Взор старого инквизитора пылал от ненависти, а костяшки пальцев побелели от силы, с которой он стиснул кулаки. Наваждение развеялось. Он был орудием Бога, призванным покарать отступника. О да, его ждёт худший из кошмаров, третья пасть Люцифера в девятом круге. Однако в ответ на его гневную тираду Ласомбра лишь рассмеялся. Он смеялся тихо, с придыханием, это было совсем не похоже на привычный уже Томасу безумный заливистый хохот, которым его пленник разражался во время пыток. Чуть переведя дыхание, Лучиано произнёс: — Что ж, неплохо, неплохо. А теперь послушай мою версию. Ласомбра закатил глаза, будто пытаясь что-то вспомнить. Помолчав несколько секунд, он продолжил. — В целом, ты оказался прав в деталях и сильно ошибся в выводах. Но обо всём по порядку. Я полагаю, тебе хорошо известна история Каина и Авеля, ведь так? Инквизитор, всё ещё пышущий гневом, заставил себя кивнуть. Пусть он и предатель Бога, но возможная близость к Его тайнам делала пленника бесценным кладезем информации. — Отлично. Однако, я думаю, до вас она дошла в несколько переработанном виде. Я могу ошибаться в деталях, но с современной точки зрения эта история выглядит примерно так: жили на свете двое братьев, что были сыновьями Адама и Евы. Авель был земледельцем, Каин же - пастухом. Оба они исправно приносили жертвы Господу, но тот принимал их лишь от Авеля. Второй же брат чувствовал себя оскорблённым и непринятым. Однажды, после очередной отвергнутой жертвы, Каин так разозлился, что убил своего брата, за что и был проклят Богом. Так? Томас снова кивнул. Ему претила манера, с которой Ласомбра пересказывал одну из краеугольных идей всей Церкви. Тот будто рассказывал о простом случае домашнего насилия. — Прекрасно. Но дело в том, что в реальности история имела несколько иное окончание. Действительно, Каин убил своего брата. Но не просто так. Он принёс своего брата в жертву. И на этот раз Господь принял его подношение. Лучиано хищно улыбнулся, наслаждаясь эффектом, который произвела его история на старика-инквизитора. В полной мере насладившись зрелищем, он продолжил. — Да, Каин принёс Авеля в жертву. Что же Господь? За столь великую жертву нужно было воздать великим даром, а за чудовищное преступление — страшным проклятием. И Он сотворил и то, и другое. Каин стал Первым из Детей Ночи, Первым Вампиром. Томас не мог поверить своим ушам. Вампиры? Серьёзно? Кровососущие монстры из детских сказок? Судя по всему, недоверие отразилось на его лице, так как Лучиано вновь разразился тихим шелестящим смехом. — Что, не верится? Отлично. Часть нашей Семьи занимается тем, что распускает слухи о том, что вампиры — детская сказка. Нет способа обмануть человека лучше, чем заставить его думать, что он всех обхитрил. Инквизитор был ошарашен и сбит с толку. То, что сейчас говорил его пленник, никак не укладывалось в голове. В мозгу старика роились сотни вопросов, но задал он, почему-то, самый нелепый: — Семья? У вас есть семья? Лучиано чуть скривился и ответил: — Ну, скорее множество с заданным отношением частичного порядка. Те, кому Каин подарил Поцелуй, стали первым поколением, их наследники - вторым, и так далее. Я же принадлежу четвёртому поколению Каинитов. — Но почему? Почему? — этот вопрос вырвался из уст отца Томаса, выплёскивая все его душевные терзания, его смятение, гнев и отчаяние. В ответ Лучиано лишь вновь слегка улыбнулся. — Почему? Странный вопрос. Ты ведь не думал, что Господь оставит агнцев своих без присмотра? Тупое стадо опасно и для себя, и для других, ему необходим пастух. Тот, кто аккуратно проведёт его через тьму столетий. Тот, кто сохранит паству, пусть и ценой пары паршивых овец. Тот, кто заставит Лазаря воскреснуть, а Пророка — взойти на крест. Или ты думал, что Церковь была создана для чего-то другого? Ласомбра наклонился вперёд, насколько позволяли кандалы, и прошептал: — Я обратил твоё вино в кровь, так же, как при Десяти Погибелях, так же, как превращалось вино в кровь пророка на Тайной Вечере. Так кто же я, Томас? Отец Томас медленно поднялся со стула и на негнущихся ногах вышел из пыточной камеры, оставляя в ней осколки своей веры и торжествующий смех вампира.