Эхо Пещеры Ветров

«С детских лет поверил я, Что от всех болезней Капель датского короля Не найти полезней. И с тех пор горит во мне Огонек той веры… Капли датского короля Пейте, кавалеры. Капли датского короля Пейте, кавалеры». © Из песни на стихи Б. Окуджавы «Капли датского короля». Кости ломит. Пока ведь вовсе не стар. Но уже совсем не молод. Еще одна добрая сотня с половиной гномьих лет, проведенная в кузнях и домнах, рассыпаясь по пути, но все же возвращается в Залы Торина… Да и не стоило высовываться оттуда одному, оставивши Дубощита в неведении… Наконец-то… Поселение Синих Гор. Ставшие родными когда-то давно отроги скал уже высятся обнадеживающе близко на горизонте под наливающимся фиолетом вечерним небом. Старые ворчащие руды сей земли не оставляют в покое даже небеса. Как же нам повезло с этим местом… Кажется, даже легкие наполняет елейный аромат агатовых жеод. Не устоять! Или все это само себе внушает изнуренное сознание, собираясь с последними силами? В таком состоянии нельзя было плестись в дорогу… Знал же! …дом уже рядом. Домой… Наконец… …мелькорова наковальня. И с чего только сорвалась с гранитной столешницы?! Будь ты неладна!!! Давно пора было вырвать ее с каменным корнем из центра формовочной кузни и ввернуть туда ту, что покрепче, не рассохшуюся еще нутром в сердцевине… эта нога… как же она болит, не унимаясь… и уже отдается колкими спазмами в пах и живот… Людские знахари… Лжецы и скупердяи!!! Нелепостью было поддаться на уговоры Дубощита, доверившись их рукам! Ампутация… Никакой ампутации!!! Не будет… Пусть говорят, что хотят… отнять ногу не дам. Заживает и так… Плевать, как они там себе думают. Махал не оставит в беде… Поможет… Только надо вернуться в родной дом, к теплу очага, к печи в кузне и… отоспаться… Громкий всплеск воды, несколько раз повторившись, отвлекает гнома от дурных мыслей, пугая пони под седлом. Серебрящееся русло реки Лун темными водами омывает столпы моста под собой как ни в чем не бывало, только на мгновение кротко зазвенев брызгами о металлические опоры. Горный народ соорудил скелет этого гиганта, перекинув его через реку, из нержавеющего железа труб собственных мастерских. И позвоночник его вонзился в вязкий кисель ила строптивого Лу́на, словно десятки пар окольцованных складками грубой кожи ног древних мумаков. Спесивый поток все еще бессилен победить преграду закаленного в пламени и камне металла. Пускай тонкие деревяхи и скрывают эту истинную натуру… Сам же их клал… Только если… Неужели прохудилось где? Гном пускает животное цокать по деревянным доскам мерно и непоколебимо, внимательно всматриваясь во тьму берегов, поседевших игристой пеной, будто от страха перед сумерками. Гул туго натянутой струны, поющей воздухом, рассекает ночной бриз у правого виска мужчины. Бледнея по краям, изламываясь и выгибаясь, ветвь синей молнии медленно прорастает справа налево по горизонту краснеющей черноты, ослепляя глаза. Достигнув левой границы тьмы ничто, разряд умирает, рассыпаясь на мириады черно-белых искр и поднимая тяжесть сомкнутых век. Картина перед глазами мутна и засвечена желтым, но в самой сути ее надвинувшейся неизбежностью различим ужас. Ужас блестящих чернотой рук. Они нещадными когтями рвут и срывают материю одежд с дрожащего тела и поднимают горячей хваткой шершавых колючих пальцев над холодным камнем… пещеры? Больно… нога… Этот страх… Махал, ты слышишь? Прошу, помоги мне! Спаси меня от этого ужаса!!! …страдание в ноге полностью окаменело, лодыжки не чувствуется… совсем не ощущается… словно… ноги нет… Так хочется спать… Позади произливается вдруг еще больше сияния и желтый свет зреет в яростный оранжевый. Как же он ярок. Это кошмар? Ароматное маслом горных пород марево обдает кожу теплом пара, шипя и дымясь у спины. Черное рук разжимает хватку. НЕТ!!! Бесконечное падение… Наполненный косяками пузырей, жидкий янтарь влипается в кожу спины, обступает руки, ноги, все тело, покрывает живот и грудь. Горячо и… …приятно… до мурашей по всей коже и напряжения в паху. Страх укрощается спокойствием. Кровь закипает в сердце, наливаясь в каждую из конечностей громогласными ударами пульса, превращая всю ощущаемую сущность в единый узел нервов. И он бьется… Теплота целует лицо. Бьется, раз за разом… Медовый жар заползает в нос и глаза, не давая дышать и видеть. Это пульс закладывает уши? Бейся! Еще! И еще! Оххх… Горечь опаляет щеки и губы, стынет карамелью на зубах, застревает комом в горле. Как же… хорошо!!! Почему все замедляется? Темно и пусто в этом безвременном нигде. В этом… сне? Пони истошно взвывает ржанием, вставая на дыбы, и сбрасывает со спины наездника, потерявшего сознание. Коренастое тело глухо падает на дощатый настил моста, отчего напуганное парнокопытное еще стремительнее пускается в галоп, пересекая переправу и скрываясь во тьме. Шепотом растворяясь в бурлении потока смоляных вод, прохладный ветерок укрывается в плетеных космах и треплет бороду гнома. Успевшая выступить в бровях седина окрашивается в багровое, слипаясь в густых каплях, сползших со лба парой дорожек. Трепещущий в волосах бриз трусливо затихает, лишь только по нему проносятся хлопки широких крыльев, а в дерево моста вдалбливаются громоздкие толчки кованых стоп. Широкая тень мрака накрывает беззащитного путника. Черная материя рукавов стелется от больной лодыжки к поясу и останавливается на миг, узрев руническое письмо на позолоченной бляшке. Вдыхая будто все запахи и звуки рядом с собой, тень, помедлив, переползает к груди и лицу, обшаривая и изучая недвижимо лежащего. Невидимка срывает с шеи серебро цепочки, бережно расцепляет пустотой рук золото серьги с правого покрасневшего уха, незримыми касаниями скручивает с пальцев перстни и кольца. Неподвластная взглядам сила сдергивает с них драгоценные камни вместе с цепкими когтями металлической хватки и выбрасывает в злобно бранящуюся волнами реку. Не оставляет прозрачная темень в покое и замеченную ею узорчатую бляшку ремня, вырывая ее с опоясывающей вздымающийся живот стеганой кожи. Последним взору тьмы попадается почти пустой кошель. Словно зачарованные ярмарочным фокусником, несколько монет по одной вылетают из вспорхнувшего к небесам и повисшего на ветру фиалкового бархата, паря в ночном воздухе и присоединяясь к остальному металлу, кружащемуся на незримых нитях над телом оглушенного. Как будто возмутившись от происходящего, набрав воздуха за щеки облаков, ветер резким порывом набрасывается на тьму, но всего-то задирает штанину гнома, обнажая ало-лиловую рану на больной ноге. Испещренная нарывами, язвами и сетью посиневших сосудов, конечность теряет на ветру последнюю надежду на спасение в виде повязки, слетевшей от падения, оскудевшей мазью за дни дороги и гонимой прочь растерянной стихией. Время замерзает от холода. И только рокот Лу́на вдыхает жизнь в задумавшуюся над чем-то тьму. Немереная силой хватка широкими черными рукавами цепляется за одежды и отрывает тело гнома от досок моста. Удаляясь в темноту скрипом деревянного настила под тяжеловесными стопами, тень растворяется над землей, не совершая по насыпи дороги ни единого шага. Все стихает, как только по ветру еще раз разносятся хлопки могучих крыльев. И суровый Лун, вновь оставшись в одиночестве, привычно придается неразборчиво ворчать собственными водами сам с собой.