Эхо Пещеры Ветров

«Что хочет «завтра» от меня? Важно ль то, что вижу я, Раз словно в шорах все идут? Где нам провести черту? Где, скажи, провести черту? Где прохладный бриз, Вечнозеленый луг и Где рук мамы теплота? Где сердце львиное отца? Погаснет солнца свет, Спит оно в святой земле Вместе с осени листвой, С тем, кто не знаком с бедой». © Из худ. перевода Julie P и М. Куваева «Poets Of The Fall – Where Do We Draw the Line». Косой ливень середины лета бьется звоном о пластины спины. Гнев и отчаяние порабощают разум, через край заполняя глаза влагой. Тяжелый металл стоп энергично втаптывает материю иссиня-черного плаща, сброшенного с плеч, в грязь. Всего лишь дождь… Просто дождь? Расчерченный багровыми бороздами рот бритвенно-острыми зубами оскаливается в лихорадке ярости на небо, раскрываясь в немом крике. И, дрожа, подгибаются колени, врезаясь в месиво земли позолоченными лезвиями. Безмолвный плач не слышит даже золотокрылый аист, одиноко сидящий под дождем в гнезде и прикрывший чернила взора. Обугленные пальцы скрючиваются в неконтролируемой ярости и гнут пластины на голове, срывают до мяса металл бровей, сдергивают железо со щек. Но каждая потеря моментально восполняется новой жизнью неживого, лишь недовольно порождая голод в недрах литого железом живота. Капли дождя смывают соль крови с ран и слезы из-под белых век. Вместе с паром дыхания они забиваются в щели хряща переносицы, зияющего на сетчатом ожогами и металлом лице. Непокорность судьбе стягивает потрескавшиеся губы в тонкую трепещущую линию. Изрубленная древними знаниями правая рука остервенело ловит и сжимает левитировавший у запястья камень в кулаке. Синяя молния. Больно? Уже не телом, а… Тяжелый удар шарнирных механизмов в ногах, лязгнув об землю, выбрасывает черное тело к небосводу с безудержной силой, увеличивающейся мгновение за мгновением пластинами крыльев на спине, плечах и предплечьях. Темный контур непоколебимо режет серую пургу из невесомой наледи облаков. Твердая воля скрещивает ноги и складывает руки на горелой груди посреди мглы тумана, оставляя за собой серебряную ленту потревоженных свившихся в косу вод ливня. Нет солнца. Нет луны. Нет дня и нет ночи. Есть только она. Только серая завесь дождя, воющая в дрожи рваных багровой коркой островерхих ушей. Силуэт ширококрылой птицы догоняет обезумевшего. Черно-белым духом спасения он петляет вокруг изламывающейся в сером дожде фигуры, снова и снова бросаясь оперенным телом на вздымающуюся от плача грудь. Но стеклянные цветом от непогожей мглы крылья бессильны остановить живое в неживом. Отстань… Все равно. Плевать! Оставь! Оставь!!! Синяя молния… Это не дар. Это проклятие… Полет исступления медленно останавливается в сгрудившихся сонмах объятий тумана. Буря слабеет. Нет! Синие молнии. Зелено-золотые глаза закрываются. Потакая им, послушно складываются и крылья из золотых пластин на сутулом торсе. Камнем с неба темный силуэт срывается ниц, обманув красноклювую птицу, остающуюся парить в одиночестве. Свободное падение в бесцветную пустоту не приносит душе покоя. Мир остается собой даже тогда, когда ты отрекаешься от него. И дождь все так же стучится в спину, пускай и следуешь по его пути от небосвода к тверди. Может, подобно этим колким каплям, стоит встретиться с ней лицом к лицу? Словно с самой судьбой? Эта серая мгла непроглядна, бесконечна, непобедима. Умереть или жить? Синие молнии! Ехидный беззвучный смешок вырывается из окольцованной рубцами глотки. – ...ren, hen – em melathon an-uir, AraiLIs.* Шипы глубокой печали стирают ухмылку с обезображенного лица, боязно высовываясь из плоти. Багрецы червей-губ на миг трутся друг об друга, сводя косой прикус металла за ними в неболезненное положение. Правая рука с плечом подается к пепельным небесам. В наростах шрамов и ожогов, усыпанный золотом лезвий, черный паленой кожей кулак разжимается, отпуская рунный камень лететь прочь. Синие молнии!!! Гром и боль. Металл скрежещет о камни. Округлая кромка скалы с исполинской силой вламывается слева в лопатку, отдаваясь толчком в полукаменное сердце. Золото пластин нещадно отрывает мокрым дробящимся щебнем, и те, угасающим звоном переходя в шипение, рассеиваются в пыль под тяжелым свинцом игл ливня. Жестокий удар падения переворачивает обугленное тело на живот, бьет плашмя о скалу, распинает повторно дугой позвоночника о сырой утес и, заканчивая потеху, бросает грудью на камни входа в Пещеру Ветров. Синие молнии… Все равно… живой. Умереть… Уродливое лицо вновь немо усмехается, натужно изламываясь лезвиями в гримасу горького плача. Это проклятие жизни несокрушимо. Железо, всхлипывая плотью в унисон плачу, сращивает с утробным хрустом и непереносимым страданием поломанные кости в разорванном мясе, сшивая тонкими спицами его темно-багровые изодранные куски. Вечность эта не закончится никогда. Так хочется закричать… Овал камня, рожденного в самом горниле веков древнего мира, попадается морщинистому от плача взгляду. Ключ к свободе. Ключ ко всему. Даже выброшенный при падении… Он не отпустит никогда. Ведь он – … …это ты. С первого мига перерождения и до… Столь много ненависти и вызывает один-единственный кусок руды?.. Правый кулак в беспомощной ярости вбивает причину всего в грязь. Синяя молния просвечивает изнуренный разум, словно разделяя прямой новорожденного горизонта реальность надвое. Летучие мыши, попискивая, дергаются от холода, прицепившись к потолку во мраке Пещеры Ветров. На фоне белоснежного полотна входа в нее не различимо ничего, кроме всасываемых сквозняком внутрь игл дождя, вонзающихся в тьму и тем гаснущих в ней. Сутулая фигура подымается с колен, прорезая черным пунктиром шар света, обволакиваемый стылыми каплями. Она подносит к лицу и внимательно всматривается в сжатый кулак правой руки. Озабоченно согнув тонкую шею, на блестящих крыльях аист подлетает к силуэту и усаживается на усеянное металлом правое плечо, звякнув когтями о позолоту. Лопатка под ним останавливается кровотечением на вмятине от падения, и длинные железные ленты, заботливо гудя, нарастают на нее из плоти, укладываясь на рану. Уголь бликующих чистотой в дожде пальцев расползается в стороны. Лежащий на ладони, бледной прогалинами редкой кожи, кусок ровно светящей руды озаряет взгляд первозданной грацией формы, которая чуть крошится. Синие… Выдох смирения обдает камень горячим воздухом, и его твердая крошка впивается в чистую кожу, сливаясь с плотью руки. …молнии заставляют зажмуриться. Одна, другая, третья. Мириады их пронзают тьму, рождаясь из собственных, но чужих мыслей. Бесчисленные штормы гроз во мраке окоченевшего времени. Все из ничего. Беспредельны бесконечности вероятностей. Длинный красный клюв поднимает камень с изломанных ожогами линий на ладони. Двери в лабиринты мириад существований захлопываются в отрешенном измученном истерикой сознании чудовища. Но вопросительно распахиваются в сознании обеспокоенного за чужую душу животного, не разрывая с этой душой связи, дрожа под сомкнутой смолью век. И зелено-золотые глаза с грустью следят за каждым их движением. За каждым мгновением за ними: «Спасибо, что со мной остался. Его ведь тоже видишь, друг? Звезду, что наложил на нас печать свободы, неразрушимых вечностей круги? Звезду чудовищем и зверем, бледную покровами, единую под небесами изо льда, толщу бирюзы извилистой, что, серебрясь, пронзает на пути ко дну?.. Падают они во тьму? И… погибают? Стражи плачут где о камне и воде, в свете том, что разбивает навсегда союз древнейший сил ключей от всех дверей? И мы… одни… теперь… Ты… тоже видишь. Ты… прости… я обещаю больше никого проклятьем этим… так жаль моей душе… Но… …суждено так… никогда… …только если?.. Так сильна мощь детства, и оно единственно хранит всю нашу суть от самого начала до… …невинные серебряный и карий взгляды?!». Свободолюбивая птица расправляет крылья среди кромешной темноты, оказавшись в ничто времени и пространства. И в одночасье с тьмой перемешивается золотой металл, пылью слетающий с черных перьев. Ничто будто противится летящему по нему разуму животного и следящему за ним извне существу, только покинувшему саму архитектуру мироустройства. И пустота призывает страх бежавшего от нее сознания себе на помощь. Застывая в смоли воздуха, частицы золота оборачиваются серыми каплями дождя. Замерзшими льдинками они притягиваются друг к другу, собираясь в стаи и срастаясь в полотна кривых зеркал. Душа красноклювого аиста принимается напуганно лавировать меж собственных отражений, снова покрываясь в них по белоснежному телу золотом, но уже с головы до тонких ног, наблюдая, как в каждом из стекол осыпаются двойники родных гнезд. И этот страх уже вовсе не чужой. Он свой. Собственный. Черные веки пытаются спрятать чернила глаз от бесконечного кошмара, но этим лишь злят параллели времени и оси пространств. Синие молнии слепящими поясами рассекают зеркала из замерзших ливней, разделяя каждое пополам в середине, заставляя аиста смотреть. И только тогда пары глянцевых иллюзорных видений, смилостивившись над своими рабами, показывают птице и ее невидимому спутнику искомое. Разрозненные фрагменты выбора. Выбора оставить притягательный природой камень с рунописью у пещеры, ощущая детские взгляды на спинах, или нет? Выбора ждать в ночи под окном братьев, мешкая в нерешительности и зная об опасности человеческих чудовищ в тенях, или залезть внутрь самим? Выбора расправиться с троицей людских монстров, покинув детей в утесе винокурни, или не вмешиваться? Выбор… В темноте тоннеля шахты Пещеры Ветров все еще ребенок, но уже в возмужавшем теле, крадется за двумя братьями-гномами по металлу шахтерских рельс на потолке, указывая им путь наружу издаваемыми звуками, как делал, ведя их и внутрь. Выбор? Пробитый насквозь цилиндр, слетев с уродливой короной рогов головы, катится по сухой земле и листве осени, роняя из-за ремня в основании два окровавленных лезвия. Выбор. Рунопись на животе тает в золоте металла. Выбор?! Две пары детских ручонок крепко оплетают обугленную шею, напрягшуюся жилами от плача. Каждое мгновение нашего существования – мгновение выбора. У каждого из нас есть выбор. Бороться или нет. Жить… …или умереть? Попытаться или замереть. Только как… как найти путь? Как отыскать ответ? Зачем мы все время приходим туда, где нам уже доводилось быть? Может, все это – всего лишь чей-то кошмар? Высших, невинных, по-детски неумело правящих миром? Изумрудно-золотые глаза распахиваются во тьме ничто перед птицей, мертвенно стекленея и пожирая волной мрака с ресниц все видимые расколотые надвое отражения, что несут свет. И весь свет погибает. А в желтой зелени взгляда на миг проявляется одинокое гнездо. Ветер робко треплет свисающее с его края крыло и уносит в воду родника и землю меж увядших корней золотую пыль, осыпающуюся с вновь оборачивающихся черными перьев. «... ren, hen – em melathon an-uir, AraiLIs».* * ... помнить, дитя – мы будем любить тебя вечно, АрайЛИс.